Однажды в эпоху Эдо

      Мацуо Басё описал бы этот цвет как «кровь юной девы в хрустальном бокале, от стенок которого отражаются лучи зимнего восходящего солнца». Но я не знаменитый поэт, и посему мне сложно подобрать название этому дивному алому цвету волос. Густые пряди, собранные в высокую, будто чуть небрежную причёску, украшены кандзаси с белыми цветами. Бело-красное, расшитое чёрными цветами кимоно колышется на ветру. Я не могу отвести взгляд от её насмешливых карминовых глаз из-под опущенных ресниц и загадочной улыбки. Не знаю, как мне удаётся так детально рассмотреть эту девушку, стоящую под густыми ветками сакуры в огромном саду даймё. Не успел я зайти в ворота, как мой взгляд тут же падает на то, что, вероятно, на века отпечатается в моем сознании — существо дивной красоты под сенью дерева. Сложно сказать, сколько времени я провожу в полном оцепенении, просто смотря на её стройную под складками богатого кимоно фигуру и эти бездонные глаза. Только для меня в тот момент время словно остановилось. Замерло. Всё моё естество сосредоточавивается лишь на образе прекрасной девушки, словно от этой Ками зависит вся моя дальнейшая жизнь на этой грешной земле.       — Имаёши-сан, Имаёши-сан…       Я с трудом отвожу глаза от дивной девушки и смотрю на паренька передо мной. Судя по всему, тот зовёт меня уже битый час, пока я не прихожу в себя. Видя, что я, наконец-то, соизволил обратить на него своё внимание, он быстро говорит:       — Имаёши-сан, даймё Вас ждёт.       Ещё раз бросаю взгляд на сакуру. Никого. Стоило мне на долю секунды отвести глаза, как её уже нет.       — Рё, — недоуменно говорю я пареньку, что встречал меня, — что это была за девушка?       — Девушка, господин? — Сакурай осматривает сад, по которому туда-сюда перемещаются люди даймё.       Это один из самых великолепных садов цукияма, в которых мне доводилось побывать за свою жизнь. Впрочем, это неудивительно для хозяина самой большой и богатой провинции Тосандо.       Я раздражённо смотрю на паренька.       — Да, девушка, в бело-красном кимоно с черными цветами. Она только что была здесь.       Сакурай как-то резко бледнеет, а затем быстро отводит глаза в сторону.       — Как видите, Имаёши-сан, здесь таких девушек нет. Пойдёмте, даймё не любит ждать.       И вправду. Даймё провинции Муцу обладает крайне крутым, даже жестоким нравом. Сам он частенько заставляет ждать своих гостей, вне зависимости от их статуса и положения в обществе. Однако тот, кто сам опаздывает на приём, тотчас впадает в его немилость. Единственное, в чём мне повезло, это относительно давнее знакомство с даймё, что даёт мне преимущество по сравнению с другими чиновниками сёгуна.       Кинув ещё один взгляд на высокую сакуру, я поправляю на плече кинтяку и направляюсь вслед за Сакураем к спальному дворцу даймё. Раскрыв передо мной сёдзи, Рё склоняет голову в поклоне и быстрым шагом уходит. Я снимаю гэта и ступаю в просторную комнату. Даймё уже ожидает меня, недовольно барабаня пальцами по поверхности котацу.       Грозный даймё Муцу Аомине Дайки.       — Прошу прощения, Аомине-сан, за Ваше ожидание.       Я жду его ответа, замерев в глубоком поклоне.       Какое-то время ничего не происходит. Я тупо смотрю на край чёрной юкаты Дайки. Сквозь открытые сёдзи мне слышно, как где-то вдалеке шумят слуги, и трещат цикады. Наконец-то он лениво произносит:       — Присаживайся, Имаёши, нам ещё много чего предстоит обсудить.       Облегчённо вздохнув, я распрямляю спину и присаживаюсь на татами за котацу напротив даймё.       Лето 1664 года выдалось на редкость и сухим, и дождливым, что вызвало небывало большой урожай риса. Мне, как одному из средних советников сёгуна Токугавы, предстояло посетить даймё всех закрепленных за мной восьми провинций Тосандо, подсчитать годовой запас их риса, а также, принимая во внимание доходы, размеры наделов и количество вассалов, назначить налоги и количество сопровождающих даймё самураев во время санкин котай.       Процедура, скажу вам, крайне утомительная и порой опасная. Провинцию Муцу я традиционно оставляю на конец лета и посещаю Аомине самым последним. Причина проста: вести с ним переговоры крайне тяжело. Прижимистый и хитрый даймё способен за несколько часов переговоров с чиновником снизить свои налоги до уровня низкого феодала с годовым запасом в пять коку риса! Я навещаю Аомине уже пятое лето, и мы более-менее приходим хоть к какому-то удовлетворительному для обеих сторон решению, в отличие от моих предшественников, которые чаще всего возвращались с отчётом несолоно хлебавши, а некоторых из тех, кто посещал резиденцию ещё при деде Дайки, и вовсе больше не видели.       Из своей кинтяку я достаю необходимые нам свитки, соробан, кисти, баночку чернил и размещаю всё это перед нами на поверхности котацу.       — … таким образом, исходя из моего годового дохода, который, прошу заметить, по сравнению с прошлым годом повысился, а также понесенных убытков в связи с подавлением восстания в Симабаре, я могу выделить для нашего любимого сёгуна не более полутора тысяч боевых единиц.       Я устало тру переносицу. Переговоры с упрямым Дайки, как и ожидалось, зашли в тупик, причём в его пользу. Согласно бумагам, что он любезно мне предоставил, его налоги и вправду должны быть не на уровне даймё. Однако, это лишь формальность. Мы оба прекрасно понимаем, что наша маленькая ежегодная игра будет снова в пользу даймё, а я ничего не смогу с этим поделать. Этот хитрый сукин сын раз за разом оставляет меня, Имаёши Шоичи, чиновника среднего звена в правительстве Императора, в дураках. Но у меня уже нет ни сил, ни тем более желания снова вступать с ним в словесную баталию, подкреплённую цифрами, фактами и просто эмоциями.       — У Вас должны были остаться документы, согласно которым Вы в прошлом году отправляли в Симабаре свои войска.       Последние вопросы я задаю уже для проформы, понимая, что ту цифру, к которой мы пришли после долгих и утомительных переговоров, даймё задумал ещё до моего приезда. И пускай первоначальную мне удалось поднять чуть выше, судя по хитрому и довольному взгляду Аомине, всё прошло именно так, как он и предполагал.       — Боюсь, что это уже невозможно. Бакуфу делали запрос, но во время разлива Китаками повозка со всеми бумагами просто утонула.       Чего и следовало ожидать.       — Я всё понял, Аомине-сан. Поставьте свою печать, пожалуйста.       Я кладу перед Дайки свиток с заключительными цифрами. Он бегло осматривает его, прежде чем поставить гербовую печать, и вручает свиток обратно мне.       — Благодарю Вас за предоставленное для меня Ваше драгоценное время, — я склоняю голову в вежливом поклоне и поднимаюсь на ноги.       После долгого сидения конечности затекли и сейчас неприятно покалывают. Спину ломит, а голова раскалывается от бесконечных цифр и подсчётов.        — Ну, куда же ты, Имаёши, на ночь глядя? — усмехается Дайки как ни в чём не бывало. — Оставайся. У тебя во рту, пожалуй, за целый день и жмени риса не было. Завтра с утра отправишься назад в свой скучный Эдо.       Я поворачиваюсь и вижу, что сёдзи уже закрыты. Удивляюсь, что даже не заметил этого. Приоткрыв их, изумляюсь ещё больше — на улице кромешная тьма, не считая бледно-жёлтых фонариков по всему саду, а также света, идущего из галереи справа и восточных хором слева. В нос ударяет ночной воздух, наполненный запахом воды и цветов. Значит, мы сидим, судя по всему, не менее четырёх часов с того момента, как я переступил порог дворца.       Позади меня Дайки ожидает моего ответа.       Точнее, моего согласия.       Я вздыхаю и поворачиваюсь к даймё.       — Благодарю Вас за приглашение, Аомине-сан, не желаю причинять Вам беспокойство…       — О чём ты, Имаёши? Я ведь сам предлагаю.       Я присаживаюсь на своё место, и спустя несколько минут перед нами вместо всевозможных бумаг и чернильных клякс появляется ароматный и весьма аппетитный ужин. Здесь, в провинции Муцу, из-за близкого расположения резиденции даймё к Тихому океану, на котацу вначале ставится сасими из тунца, кальмара и креветки с гарниром, а затем милые девушки приносят каждому из нас по целому обеду из тэмпуры с соевым соусом и васаби. Тут же ставится и токкури с саке, благодаря которой моя тёко практически не пустует.       В комнате только мы с Дайки. Он лично подливает мне саке, а спустя примерно час нашего застолья я достаточно раскрепощаюсь для того, чтобы и самому пополнять ёмкость Аомине.       Сказать, что вести неделовые беседы с этим человеком приятно, это ничего не сказать. По долгу службы я вынужден постоянно общаться со множеством людей, но мало кто из них может похвастаться такими обширными и глубокими знаниями, как у Аомине Дайки. От политики до искусства икэбана, от истории и философии синтоизма до обсуждения лучших пьес кабуки — какую бы тему мы с ним не затронули, у даймё на все было своё мнение и ответы на любые вопросы. Впрочем, Аомине поражал меня не только своими познаниями, но и стратегией. В основе его тактики вести практически любые переговоры лежало давление, начиная от хмурого тяжело взгляда упрямых синих глаз и заканчивая твёрдым, чаще всего холодным, тоном. Аомине никогда и никому не проигрывал, будь то споры с другими даймё за земли, или же военные сражения. Молодой даймё с легкостью продолжил дело своих предков на территории Тосандо и крайне быстро заставил других феодалов считаться со своим мнением. За это его уважали, ненавидели и боялись.       Не знаю, сколько уже у нас сменилось токкури с саке. Мне кажется, что это уже четвертая бутылочка, и я чувствую лёгкое приятное головокружение. Язык у меня развязывается, и разговариваю с даймё как со своим старым другом. Впрочем, отмечаю, что, видимо, выдержка у Аомине много лучше моей, хоть он и пьёт наравне, а я его старше. Он тихонько посмеивается во время нашей беседы, но в его глазах нет ни малейшего признака опьянения.       В какой-то момент я поднимаю слегка расплывчатый взгляд на даймё, и у меня во рту пересыхает. Кажется, что в одно мгновение из меня выветривается весь забродивший рис, что я влил в себя за вечер. По левую руку Дайки, чуть позади него, на татами, сидит та самая красавица, которую я заметил сегодня под сакурой и о чьём существовании к этому времени уже успел позабыть. Она внимательно смотрит на меня томным взглядом, держа в изящной ручке дымящуюся кисеру, украшенную драгоценным камнями. Теперь, когда я могу разглядеть девушку поближе, я отмечаю её немного тёмный, но не такой смуглый, как у самого Дайки, оттенок кожи, который великолепно сочетается с её алым, в свете тётин, тёмно-бордовым цветом волос. Девушка сидит на одном бедре, опираясь рукой о татами. При этом ткань кимоно немного оголяет её гладкое плечо, к которому мне резко хочется прильнуть губами. В воздухе появляется тонкий сладкий запах вишни.       — Я надеюсь, гостю угощения пришлись по вкусу, — вдруг раздаётся тихий, низкий с хрипотцой голос.       Я вздрагиваю. Женщина, без разрешения посмевшая открыть рот в присутствии мужчин, наказывается жестоко и сурово. На моей памяти были только два раза, когда женщины нарушали это незыблемое правило. Один раз молоденькая служанка в присутствии своего феодала и его гостей спросила, не угодно ли им приготовить офуро, за что её тут же выволокли за волосы во двор и жестоки избили. А во второй раз жена одного даймё посмела сделать комментарий в беседе её мужа со мной. Видя, как побагровело лицо того господина, я постарался воспрепятствовать каре глупой жены, однако этикет обязывал меня не вмешиваться в дела принимающей меня стороны. После нескольких оплеух от руки своего мужа несчастную вытолкали за пределы поместья в чём мать родила.       Мне кажется, я забываю, как дышать. Я перевожу взгляд на Аомине и уже начинаю мысленно жалеть это красивое, но, видимо, достаточно глупое создание. Такое не прощается. Перед глазами разворачивается сцена, где с тёмными от ярости глазами, Дайки бросается на девушку, а я, перемахнув через котацу, закрываю её своим телом и потом, после её изгнания, забираю с собой, чтобы сделать своей женой. Второй женой. Или развожусь и женюсь на ней. Впрочем, это не так важно. Создание такой красоты, которое, ко всему прочему, ещё и умеет так восхитительно готовить, не зачахнет в одиночестве.       Но проходит секунда, вторая, а Дайки так и продолжает макать креветки в кляр, словно ничего не слыша.       В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь стуком палочек Дайки и стрекотом цикад на улице. Я сглатываю в момент пересохшее горло и снова перевожу взгляд на девушку. Она делает затяжку, всё так же не отрывая взгляда от моего лица, и выдыхает серый дым из ноздрей. Зрелище настолько возбуждающее, что я начинаю чувствовать, как краска заливает моё лицо.       — По-моему, дайкона здесь меньше, чем следовало бы, — тихо, словно сам себе, произносит Аомине, ковыряя татаки палочками.       Я открываю рот, чтобы сказать, что он ошибается и по вкусу редиса достаточно, но тут девушка рядом с Дайки громко фыркает.       — В следующий раз готовить будешь себе сам.       Она слегка хмурит тонкие, странные раздвоенные брови и кривит губы.       Аомине хмыкает и отправляет в рот кусочек тунца.       — А мне кажется, что всё было изумительно, — на всякий случай сипло произношу я, попеременно смотря то на девушку, то на даймё.       — Чудесно, — она улыбается краешком губ и делает затяжку.       От сложившейся ситуации я не знаю, что мне сказать. Краем уха я отмечаю, что Дайки говорит что-то о даймё Этиго и его пристрастии к Юкаку. Мне кажется, что я немного перебрал. Прикрываю глаза, трясу головой, но, открыв их, вижу, что ничего не меняется: Аомине, рассказывая о чём-то, пьёт саке, а девушка рядом с ним неторопливо выпускает дым из ноздрей. Она меняет положение, и я не могу не посмотреть на её стройные, обнажённые выше колен ноги.        Значит ли это, что она не иллюзия?       — Аомине-сан, разве Вы женились?       Я твёрдо смотрю в синие глаза Дайки. Такое развязное и откровенное поведение может себе позволить только жена. Хотя в моей голове вообще не укладывается абсурдность этой ситуации.       — Два года назад, — просто отвечает он.       Я сглатываю и бросаю взгляд на красноволосую деву. Она не может быть его женой — рукава томэсоде слишком длинные, а на ткани отсутствует герб рода Аомине. Может быть, мне это действительно просто кажется. Но моя мысль обрывается на половине пути, когда девушка привстаёт и, перекинув руку через плечо Дайки, двумя пальчиками вытаскивает кусочек рыбы в кляре, зажатый между палочками даймё и отправляет его себе в рот. Она соблазнительно облизывает пальцы, по которым стекает бульон тенцую.       Аомине немного поворачивает голову и недовольно цыкает.       У меня перехватывает дыхание, и я ощущаю резкое возбуждение. Между ног становится жарко, только вот с причиной я ещё чётко не определился. То ли это от того, что девушка так соблазнительно слизывает с пальцев жидкость, плюс сам факт нереальности такого поступка в принципе. Или же открывшаяся моему взору её оголившаяся грудь. Даже доли секунды мне хватает, чтобы рассмотреть в её сосках два золотистых колечка.       Я резко вскакиваю на ноги и красный, словно свежеваренный рак, неуклюже склоняю голову, бормоча извинения. Распахнув сёдзи, я стрелой вылетаю из вдруг ставшего душным помещения на свежий ночной воздух. Отбегаю на расстояние, делаю несколько глубоких вдохов-выдохов, стараясь успокоить своё бешеное сердцебиение и унять пожар в штанах. Чёрт возьми. Открываю глаза и смотрю за мирной жизнью молчаливого сада. В пруду плещется какая-то рыба, ветер тихо треплет траву у меня под ногами и листву деревьев. В такой поздний час свет горит лишь в покоях слуг. Скорее всего, есть ещё такие же неспящие, но из моего положения увидеть другие части резиденции сложно.       Вскоре я успокаиваюсь. Ночной прохладный воздух прочищает и протрезвляет голову. Всё, что происходило в этот вечер, кажется просто странным сном, иллюзией, порождённой каким-нибудь ёкаем. Я тру глаза и медленно бреду назад к спальному дворцу дайме, из проёма которого льется мягкий свет. По пути я пытаюсь придумать оправдание или сносное извинение за своё глупое и недостойное образованного человека поведение. Хозяин вправе гнать меня взашей за такое неуважение к себе и к своему дому. Я стараюсь отогнать от себя навязчивую картину, словно отпечатавшуюся у меня перед глазами: обнажённая грудь с золотыми колечками в сосках. Я не совсем понимаю, что здесь в тот миг мне показалось противоестественным. Нет, подобные проколы, конечно, публично не демонстрируются, но и не являются чем-то диковинным. Я лично знаю нескольких уважаемых людей, у которых проколоты различные интересные места.       Тряхнув головой, чтобы избавиться от навязчивого образа, я переступаю через свои в спешке опрокинутые гэта и замираю, не успев поставить одну ногу на татами.       Безо всякого стеснения даймё самозабвенно целует красноволосую девушку. Та, закинув руку за голову Дайки, тихо постанывает в его губы. Аомине шумно вздыхает и тянет девушку себе на колени. Не отрываясь от губ даймё, она с закрытыми глазами усаживается на него и, небрежно отбросив в сторону ещё дымящую трубку, сжимает одной рукой волосы на затылке даймё, а другой тянется ему куда-то вглубь чёрной юкаты.       Я уже не ощущаю, как устаёт нависшая над татами нога. Весь мой мир прямо сейчас сосредоточен лишь на этих двух людях, которые вскоре могут приступить к более решительным действиям, что совершаются лишь по вечерам пятницы за всеми закрытыми дверями, под тремя одеялами.       Девушка отрывается от губ Дайки и запрокидывает голову назад, издав при этом тихий стон, от которого недавнее возбуждение накатывает с удвоенной силой. Даймё целует её смуглую кожу подбородка и покусывает шею. В его руках девушка шипит от боли, и Аомине тут же дует на нежную кожу, а затем кончиком языка очерчивает место укуса.       Где-то на задворках сознания я отмечаю, что у красавицы почему-то присутствует ранее незамеченный мною кадык. Кажется, это заставляет меня немного прийти в себя, но лишь на мгновение. Потому что смуглая рука Аомине окончательно стягивает вниз ткань бело-красного кимоно, и моему взору открывается крепкая, плоская юношеская грудь с призывно торчащими проколотыми сосками. Красноволосая, я уже в этом совсем не уверен, девушка шепчет имя своего даймё, когда он склоняет голову и поддевает зубами золотое колечко. С шальной ухмылкой Дайки немного оттягивает изделие, при этом сжимая второй сосок, и девушка на его коленях выгибает спину, прижимаясь ближе к Аомине, издав громкий хриплый стон. И тут моей выдержке приходит конец.       Наплевав на то, что меня может кто-то увидеть, я лечу в сторону помещения для слуг. Перепугав несколько юных служанок своим резким появлением, мне кажется, что я поднимаю на ноги всю резиденцию. Но девушки узнают меня и, извинившись, кто ещё тут должен кланяться, отводят в комнату для гостей, предварительно выдав на руки все необходимые принадлежности для сна.       Уже лежа на футоне в кромешной темноте, я, проанализировав всё, что успел увидеть, прихожу к неутешительному выводу — избранником даймё оказался мужчина. Краска стыда заливает мне лицо, и я натягиваю покрывало до своей макушки. Ками-сама, возбудился, глядя как на моих глазах практически сношаются двое мужчин. Причём самое отвратительное в этой ситуации было то, что такой крепкой эрекции у меня не было ни разу в жизни.       Закусив нижнюю губу я стыдливо просовываю руку под ткань фундоси и обхватываю горячий, немного опавший после всей этой беготни орган. Но стоит мне только сделать движение рукой вверх и, прикрыв глаза, воссоздать картину, как молодой, красивый юноша в ярком кимоно запрокидывает голову, открывая свою шею для поцелуев Аомине, и мне кажется, что этого достаточно для того чтобы бурно кончить себе в кулак. Налитый член стоит крепко, и я большим пальцем размываю по его основанию смазку. Я неспешно веду рукой вверх-вниз, стараюсь оттянуть момент оргазма как можно дольше. Перед моими закрытыми глазами Дайки засовывает свои пальцы в рот юноше, и тот самозабвенно начинает посасывать их, непрерывно покачиваясь вперед-назад на коленях Дайки. Тот стискивает зубы и шумно выдыхает — движения парня постоянно задевают его эрекцию, и он еле сдерживается от того, чтобы насухую не вонзиться в провоцирующее его тело. С громким причмокиванием он достаёт пальцы изо рта любовника и ведёт руку вниз спины. Парень в его руках вздрагивает, стонет и всем телом прижимается к Аомине. Я не вижу, что там точно происходит — мешают их одежды и собственная фантазия, которая ограничивает меня, закоренелого любителя исключительно женских тел. Меня охватывает злость на самого себя, и я почти рычу от раздражения, но тут Дайки приподнимает тело юноши и медленно опускает его. Парень тихо выдыхает, забрасывает голову назад, и они начинают двигаться. При каждом толчке красноволосый юноша издаёт полувсхлип-полустон, по его груди стекает пот. Я ускоряю темп, смазки стекает столько, что утром мне нечем будет оправдаться, когда придут менять мою постель. Но для меня больше ничего не существует в этом мире. В голове лишь искаженное в сладостной истоме прекрасное лицо юноши, в которого ритмично вонзается мой крепкий член. Мы ускоряем темп, и юноша на миг замирает. Его тело выгибается дугой, и он кончает, протяжно простонав моё имя. Вслед за ним член в моей руке выстреливает белёсой жидкостью и пачкает простыни. Я закусываю руку, чтобы безуспешно заглушить свой стон в абсолютной тишине. Но в момент накатившего долгого и мощного, как никогда в жизни, оргазма меня не волнует то, что сюда могут войти испуганные слуги.       Придя в себя, я вытираю руку о простыню, поворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Только сейчас я осознаю, как устал за последние сутки. Я полностью опустошен и вымотан, поэтому быстро засыпаю.       С утра всё произошедшее накануне кажется мне лишь страшным сном. Более чем уверен в том, что я просто перебрал с саке, а потом просто ушёл спать. Всё остальное — женщина с кадыком и мужской грудью, их с даймё любовные утехи — лишь часть моего воспалённого от долгого воздержания сознания. Я отбрасываю простыни и морщусь — между ног кожа слиплась, а пятна на ткани красноречивее всего свидетельствуют о моих собственных любовных утехах. С мужчиной. А с чего я вообще решил, что с Дайки был мужчина? Кадык? Ну бывает. Вон у рокурокуби ночью шея вытягивается на невероятную длину, а тут безобидное адамово яблоко. Плоская грудь? Эко диво. В Ёсиваре мне, помнится, предлагали женщину с мужскими и женскими половыми органами. Я, разумеется, отказался, но на свете чего только не бывает. Я ведь этой красноволосой бестии под юбки кимоно не заглядывал.       Успокоившись и быстро переодевшись, я обнаруживаю свою кинтяку со всеми принадлежностями в ней. Видимо, кто-то из слуг любезно принёс её сюда, чтобы я не искал свои вещи по всей резиденции. Наспех перекусываю вкуснейшим бэнто и вылетаю из комнаты в сад, опять-таки в своих гэта, накануне оставленных в другой части резиденции. На улице вовсю светит яркое солнце и, судя по его расположению, рассвело уже давно. Мне предстоит несколько дней ехать назад в Эдо, и за это время я хочу написать подробный отчёт об этой длинной и утомительной командировке.       Быстро пересекаю сад в сторону ворот, но затем замедляю шаг. Меня одолевают противоречивые чувства: с одной стороны, в каком я был состоянии вчера вечером, что — если это всё было сном — каким-то образом умудрился добраться до футона. В таком случае показываться на глаза хозяину стыдно, а не показываться после прекрасного приёма и вовсе позорно. Я вздыхаю и плетусь к воротам, за которыми уже ждёт моя повозка. Искать намеренно даймё я не намереваюсь, поэтому надеюсь, что пока я улиткой ползу к выходу, он может выйти ко мне. Думать о том, что делать, если этого не произойдёт, я категорически отказываюсь.       К счастью, до ворот я не дохожу. С неимоверным облегчением слышу, как меня окликает знакомый голос Дайки.       — Хотел уехать не попрощавшись, а, Имаёши?       — Прошу прощения, Аомине-сан, не хотел доставлять Вам…       Я осекаюсь, когда поворачиваюсь в сторону даймё. Мои брови сами ползут вверх, а рот слегка приоткрывается.       Сегодня на ухмыляющемся Аомине Дайки юката цвета индиго, а рядом с ним в точно такой же одежде стоит хмурый парень, не уступающий даймё ни в росте, ни в ширине плеч. С раздвоенными бровями. И с волосами цвета крови юной девы в хрустальном бокале, от стенок которого отражаются лучи зимнего восходящего солнца.       Я чувствую накатывающую тошноту. Похоже, что в саке Дайки добавил что-то ещё помимо традиционного сусла и солода, только почему-то последствия переживаю я один.       — Надеюсь, что Вы хорошо провели время, Имаёши-сан, — учтиво интересуется красноволосый парень.       — Да, кхм, безмерно признателен за Ваше гостеприимство, э…       Чувствую, как снова заливаюсь краской. А эти двое и не думают помочь мне выйти из щекотливой ситуации. Один самодовольно ухмыляется, а второй вежливо ожидает моего продолжения. И как я мог спутать этого хмурого дылду с прекрасной юной девой?! Правда, голоса у них тоже похожи. И тут меня озаряет. Я ощущаю прилив такого вдохновения, что тут же обращаюсь к даймё.       — Аомине-сан, Вы, кажется, упоминали, что женаты. Боюсь предположить, что Вашей любимой женщине нездоровится. Но отрадно видеть, что её любящий брат, — тут я улыбаюсь незнакомому парню, — нашёл время, чтобы быть рядом со своей близкой родственницей.       Наступает тишина. Где-то вдалеке залаяла собака и послышался смех ребёнка. Тёплый ветер ерошит мои волосы, а я мысленно аплодирую себе стоя за догадливость. Меня подхватывает ветер, и я, окрылённый, взмываю вверх, туда, где белые мягкие, словно вата, облака уплывают за горизонт, унося меня вместе с собой.       — Я никогда не говорил, что женился на женщине.       Откуда-то сверху сверкает молния, гром бьёт по барабанным перепонкам, и я тотчас камнем падаю вниз и изо всех сил ударяюсь о землю.       Мне всё ещё кажется, что я ослышался.       Перевожу умоляющий взгляд на красноволосого парня, мысленно призывая его спасти моё ещё тёплое тело.       Уголки его губ предательски дрожат.       Я — холодный безжизненный труп.       — Кагами Тайга, — представляется красноволосый парень, а его глаза искрятся от смеха, — супруг Аомине Дайки.       — Кагами? — тупо переспрашиваю я. — Разве у Кагами-сана есть дочь?       — Никогда не было и нет, — словно сквозь вату слышу я голос Дайки.       — Букэ сёхатто, пункт 8… — моя последняя попытка.       — Никакой политики, Имаёши, всё по велению сердца.       А вот скакать на трупе — это уже святотатство.       Перевожу изумлённый взгляд попеременно то на одного, то на другого. Шестерёнки в голове крутятся медленно и скрипят, как несмазанное колесо рикши. Глаза Аомине насмешливо сужены, а на губах играет его любимый оскал. Кагами сочувственно смотрит на меня, будто на неизлечимо больного, которому вдобавок отказали в ссуде на собственные похороны.       Пробурчав невнятную благодарность, я на негнущихся ногах поворачиваюсь в сторону ворот и направляюсь к выходу, где меня ждёт повозка, что увезёт меня назад в скучный Эдо к сварливой непривлекательной жене, орущим детям, слепой собаке и вороху бумаг.       Может всё-таки стоит заехать в ближайший Юкаку и узнать, есть ли у них женщина с мужскими и женскими половыми органами?