Орочимару-сама, я люблю вас

***

      Девушка любила мужчину. Что в этом странного? — спросите вы. А я отвечу, что всё просто, но одновременно так сложно. Мой любимый Орочимару-сама. Я посвятила ему жизнь. Я сбивала руки в кровь, тренируясь каждый день, чтобы не быть бесполезной слабачкой, каких презирает Он. Каждый день проводила у зеркала по часу, наводя на себе красоту, чтобы Он заметил меня. И да, я понимала, что мне ничего не светит. Но сколько мне тогда было? Четырнадцать? Пятнадцать? Мне было плевать на огромную разницу в возрасте. Я люблю его и точка.       И вот сейчас, кажется, я совсем чуть-чуть стала ему нужной. Мне двадцать, и я умираю. Слёзы очерчивают овал лица, срываясь на грязную, как и моя жизнь, землю. Внутри всё переворачивается верх дном, но я не жалею, о своём поступке. Я стала нужной. Защитила любимого Орочимару-сама. Сердце в груди колотиться сильно, но и слабо одновременно. Хочу жить. Но вены предательски холодеют, я уже не чувствую кончиков пальцев, а земля кажется слишком тёплой для осеннего дня. Сплёвывая кровь, я поднимаю мутные глаза к красивому небу. Как жаль, что я вижу его в последний раз.       Как жаль, что я больше никогда не увижу улыбку на бледных змеиных губах Орочимару-самы. Надеюсь, он будет жить.       Я расслабляюсь, позволяя вязкой жгучей крови запачкать прекрасно-невинную зелённую траву. Все мои внутренности выпотрошило то чудовище, которым является Узумаки Наруто. Ненавистный сейчас, но надежда тогда, Наруто Узумаки. Как же я надеялась, что этот чёртов ублюдошный мальчик забёрёт Учиху обратно в дыру под названием Конохогакуре, но сато. Чтобы эта тварь больше никогда не выползала из своей берлоги. Ненавижу их обоих.       Они оба отобрали у меня Орочимару-сама. Сердце надрывно мечется, разрывая плоть грудной клетки изнутри. Губы слишком холодные, а кровь, скрывающаяся с зубов, кажется лавой. Вязкой… горячей… противной лавой. Слышу шаги. Не хочу смотреть на моего любимого змея. Не хочу чтобы смотрел он. Но поляна слишком раскрыта. А я слишком беспомощна, чтобы встать. Он наклоняется ко мне и холодные руки тянутся к подбородку.       — Ты молодец, Шиноа. — шепчет санин, мерзко, но так прекрасно улыбаясь.       Я ненавижу и его. Ненавижу, но так сильно люблю. Слабо улыбаюсь, а затем голову с брезгливостью отпускает он, и я падаю лицо в грязь. Но мне не больно. Покойники не испытывают горечи. Но почему-то слёзы продолжаются срываться с ресниц, а руки трусливо тянуться к полам одежды господина. Он ведь… не оставит меня? Кончики пальцев почти коснулись, но мощный поток крови хлынул на землю, орошая траву алым цветом. Последний удар сердца.       Глаза закрываются, а вырванные лёгкие почти горят. Тьма заполнила сердце. Тьма заполнила и сознание. А она так и не сказала. «Орочимару-сама, я люблю вас».