Жасмины (1632)

Июнь 1632 г., Стамбул

Сегодняшний день выдался жарким и на редкость утомляющим. Покончив со столь ненавистной им процедурой утверждения должностей, Мурад мирно прогуливался по дворцовому саду и удивлялся сам себе, ведь до этого дня его не волновали такие мелочи, как благоухающий цветочный рай. Однако, проведя целый день в четырех стенах, Мурад осознал, что места восхитительнее сада Топкапы он еще не встречал. На глаза то и дело попадались высокие пальмовые деревья и клумбы, усеянные цветами. Буйство красок приятно возбуждало, а согревающие лучи солнца изгоняли все тяжелые мысли. Несмотря на страшную усталость, Мурад был доволен результатами проделанной работы. За считанные недели он успел обезглавить десятки бунтовщиков, отправил верных людей в отдаленные провинции, пресек взяточничество и самоуправство в столице. Его успех был очевиден: гнев султана-палача настигал предателей, невзирая на их высокое положение; неверные, ранее строившие козни и умывавшиеся слабостью истощенного внутренней войной государства, сидели в своих конурах тихо, опасаясь каждого шороха, а народ с присущей ему мнительностью реагировал на принятые Мурадом меры. И казалось, будто во всей столице не осталось ни одного человека, безразличного к его действиям. Однако эта победа была омрачена довольно серьезным обстоятельством. Мурад так и не сумел навести порядок в правящей семье, утратив расположение Кёсем-султан. Несколькими неделями ранее он положил конец правлению матери, тем самым спровоцировав серьезный конфликт. Обозленная, она пулей влетела в покои султана и сорвала аудиенцию с муфтием; обвинила Мурада в неуважении к ее труду, утверждала, что на этот путь его вывели предатели в окружении. И если в ту пору он наивно полагал, что она быстро остынет и не станет заострять внимание на наболевшем вопросе, то теперь он даже не смел о таком думать. Кёсем-султан не желала прощать сына, ведь, как она считала, он запер ее в четырех стенах гарема. Видимо, обида Кёсем-султан и неправильное понимание слов Мурада сыграли злую шутку. Вознамерившись и вовсе убраться с его дороги, за эти недели она ни разу не поинтересовалась состоянием его дел, а занималась лишь вакуфом и проблемами простолюдинов. Порой мать и сын не виделись днями, что безумно огорчало — впрочем, раздражало тоже — соскучившегося по ее обществу Мурада. Потому как, несмотря на вечную полемику, он был глубоко привязан к матери. Доселе не находилось ни одного человека, к кому Мурад испытывал бы столь искренние чувства и, вместе с тем, совершенно не умел их выражать. И сейчас, ступая среди цветов дворцового сада, душой и мыслями он неизбежно возвращался к Кёсем-султан. Не хотелось думать об обиде за отобранную власть, за неповиновение. Вдыхая теплый летний воздух и закрывая глаза, Мурад вспоминал лишь то, как он — маленький несносный шехзаде — на удивление тихо наблюдал за аккуратно срезающей красные розы валиде. Их краски и вправду меркли рядом с ее красотой. Несмотря на бури, через которые ей пришлось пройти, Кёсем расцветала подобно тем розам. Как жаль, что в дополнение к ярким, карминовым лепесткам этого цветка шли невероятно острые шипы. — Что ты здесь делаешь, хатун? — вдруг послышался недовольный возглас откуда-то сбоку. — Я велела всем оставить меня в покое. Мурад, не ожидавший такой внезапной встречи, резко развернулся. Неподалеку, словно прочтя его мысли, стояла сама Кёсем-султан и огрубевшим от злости голосом отчитывала провинившуюся служанку. Та, не в силах перечить, поджала голову. — Скажи Хаджи-аге, дабы он уладил все без меня, — шикнула на девушку Кёсем, — и не смел беспокоить меня по таким мелочам. Довольно! Валиде в излюбленной ею манере подняла правую руку, и напуганная до смерти служанка посеменила назад; Кёсем проводила ее усталым взглядом, а затем продолжила свою прогулку как ни в чем не бывало, неспешно уходя вглубь сада. Подол ее платья тянулся следом. Мураду показалось странным то, что Кёсем-султан, вечно беспокоящаяся о личной безопасности, находилась в саду без сопровождения слуг. Неужели желание побыть наедине было настолько сильным? Впрочем, упускать шанс, пусть и призрачный, он не хотел — даже если его валиде была не в духе. Довольно долгое время избегая компании сына, она не оставила ему выбора, кроме как последовать к ней, ступая по усыпанной мелкими камешками дорожке. Быстро преодолев аллею из можжевеловых деревьев, Мурад очутился в личном саду валиде, уход за цветами которого вела она сама и несколько выбранных ею садовников. Пышные кроны деревьев и кустарники, окружающие их розовые изгороди, обилие цветочных клумб, оплетенные лианами арки и фонтаны — все это было возведено и выращено с дозволения Кёсем-султан, что высказывала свои пожелания планировщикам и садовникам. Мурад, не бывавший здесь долгое время, удовлетворенно оглядел раскинувшееся перед ним великолепие. Со дня, когда он в последний раз ступал ногами на эту землю, прошло несколько лет. Кёсем-султан стояла совсем близко, возле открытого шатра, увенчанного полумесяцем. В руке она держала несколько желтых тюльпанов. — Сын-государь? — завидев Мурада, она как всегда резко окликнула его. Однако, вопреки тому, как Кёсем была недовольна появлению служанки, присланной Хаджи, ныне ее голос выражал лишь недоумение. Опомнившись, Мурад подошел к ней и вытянул правую руку вперед. Сначала Кёсем-султан недоверчиво оглядела его, но после как будто догадалась, что от нее требуется, и подала свою — для поцелуя. — Валиде, — постарался как можно мягче поприветствовать во всех смыслах отдалившуюся от него мать Мурад. — Я рад вас видеть. В ответ на это Кёсем кивнула и, прищурившись, продолжила испытывать сына-повелителя цепким взглядом, зная, что тот хочет сказать что-то еще. Обладая некой интуицией и природным чутьем, а также за долгие годы изучив повадки сына, Кёсем-султан могла с легкостью определить его настрой и намерения. Жаль, что ранее, зная о его желаниях, она пренебрегала ими в угоду себе и своим людям. — Мы давно не виделись, — как бы между делом промолвил Мурад и сложил руки за спиной. Разговор обещал быть неловким. — Как ваше здоровье? Валиде-султан, пребывая с некоем смятении, положила тюльпаны на миниатюрный столик, располагавшийся возле шатра, и отрицательно покачала головой. Весь ее вид кричал о ненапускной отстраненности. — Тебе не стоило волноваться понапрасну, — ответила она. — Я обеспокоена лишь делами вакуфа. Не нашлось еще недуга, который способен отдалить меня от дел. Мурад глянул на мать с подозрением и выдержал небольшую паузу. Можно было только догадываться, являлось последнее предложение камнем в огород сына или же безобидной остротой. — Эта часть сада… — усмехнулся Мурад как можно искреннее. — Я давно не был здесь. Тем более с вами. Кёсем поджала губы и задумчиво улыбнулась. Хотя что темнить — долго улыбка на ее лице не держалась. — Что же привело тебя сюда сейчас? Я слушаю. Мурад, тщательно скрывая разочарование от столь холодного приема, кивнул и пропустил валиде вперед; та устремила не говорящий ни о чем взор на мраморный хавуз, расположенный в центре сада, и шагнула по выделанной гальками дорожке. Мурад поспешил следом, с досадой отмечая, что дорожка оказалась слишком узкой для двоих. Вместо того, чтобы шагать плечом к плечу с Кёсем-султан, ему пришлось плестись позади, бездумно разглядывая окружающие сад платаны. Это было по меньшей мере странно. Только что он полагал, что сможет собрать волю в кулак и наладить отношения с валиде, но стоило ей взглянуть на него, как все стало куда сложнее. Почему-то он думал — проще сказать «надеялся», — что Кёсем-султан встретит его более приветливо. Неприятное чувство засвербило в груди. Когда Кёсем достигла фонтана, из которого била тонкая струя воды, то до Мурада дошло, что она собиралась уделить время белым розам, высаженным вокруг хавуза. Придирчиво оглядев цветы, женщина подошла к одному из вазонов и склонила голову. В ее правой руке были зажаты небольшие ножницы. Кёсем ловким движением руки остригла больной лист и, бегло оглядев куст, прошла к следующему. Уязвленный таким невниманием, Мурад уже нетерпеливо окликнул ее: — Валиде! Я пришел поговорить с вами. Кёсем-султан повернула голову в его сторону и приглашающе кивнула. Жест этот выдался настолько скучающим, что Мурад неожиданно обнаружил себя охваченным старым раздражением — кажется, это оно и вызревало с первого взгляда, брошенного Кёсем-султан в его сторону. И, с долей укора в голосе, Мурад произнес: — Я хочу зарыть топор войны между нами, потому как вижу, что первый шаг вы делать не собираетесь. Рука с занесенными над цветами ножницами замерла. — Вот как, — в голосе Кёсем-султан Мураду почудилась уязвленность. — Я не понимаю, о какой войне ты говоришь, сынок. — Валиде, — процедил Мурад. Его терпение начало иссякать: он не думал, что этот спектакль матери затянется надолго. — Не притворяйтесь, что ничего не происходит. Оставаясь в той же позе, Кёсем прищурилась и искоса поглядела на него. — Вы думаете, что я ничего не вижу? Не заметить то, как вы меня избегаете, мог только слепец. — Ты ошибаешься, — пожала плечами Кёсем. — То, что мы реже видимся, связано не с чем иным, как с окончанием моего регентства. Отныне у меня другие заботы. Мурад мысленно закатил глаза. Даже если эта попытка вызвать в нем сожаление была непреднамеренной, от этого она не переставала разжигать в нем желание ответить колкостью. Не в первый раз валиде пользовалась его наивностью в своих целях, но Мурад взрослел, и с каждым разом ее манипуляции казались ему более предсказуемыми и неизощренными. Какое-то слабое осознание вертелось на уме, но он все никак не мог ухватиться за него. — Если вы думали воззвать так к моей совести, то зря утруждались, — заискивающе проговорил Мурад. — Я поступил так, как полагает правителю. — Неужели? — привычно вздернула голову Кёсем. — В таком случае правителю следовало бы вернуться к государственным делам, ибо наш разговор грозит стать повторением предыдущего. Конечно, если ты пришел не за этим. Мурад чудом подавил грудной рык. Раздражение росло, и Мурад не был уверен, откуда оно взялось. Вероятно, виной тому было безразличие, с которым говорила Кёсем-султан? Такой она вышла из его покоев в последний раз, когда они разругались на почве небезызвестного фирмана. После наиболее эмоциональной части разговора валиде взяла себя в руки и даже пожелала Мураду успеха — правда, лишь в том, чтобы он не оказался раздавлен свалившимся на плечи грузом. Тогда она говорила так же: нарочито спокойно и до неприличия сдержанно. Пожалуй, даже в гневе Кёсем-султан была куда более сносной, чем сейчас. Мурад уже разуверился в своих способностях. Видимо, помириться с Кёсем-султан было плохой затеей. И, назло себе и ей, он довольно грубо ответил на очевидную провокацию: — Я пришел за тем, чтобы усмирить вашу гордыню. Вы держите обиду за то, что я не захотел делиться законной властью, ведь так? С последними словами та мысль, что он пытался ухватить, наконец выплыла наружу: сам того не желая, Мурад начал давний спор — начал вместо того, чтобы спокойно поговорить с матерью. Мысленно он отругал себя, но что толку? Было поздно и стыдиться, и жалеть. Вовремя останавливаться Мурад не умел, и раздражение уже разрывало его изнутри. Он силился подавить его, но не выходило. — Прошла не одна неделя, но вы до сих пор не простили меня, — продолжил он, невзирая на изумление Кёсем-султан. Ну разумеется: от былой отстраненности не осталось и следа, когда речь зашла о власти. — Не простили мне то, что я давно не тот маленький мальчик, который внимал каждому вашему слову. Когда-то я должен был забрать принадлежащее мне по праву. Этот час пришел, но вы не смирились. Вы избегаете меня, валиде. За удивлением нагрянула злость: валиде резко развернулась и, отложив ножницы, подошла к нему. В ее глазах уже сверкали молнии. Почему земля вновь уходила у него из-под ног? Мурад сложил руки за спиной и наблюдал за матерью, которая вот-вот должна была совершить выпад в его сторону. Впрочем, и сам он предчувствовал, что снова не сдержится. — Ты думаешь, — обманчиво тихо начала она, — что достаточно вырасти, чтобы нести на себе тяжкий груз султаната? Валиде-султан отвела взор в сторону, очевидно, о чем-то задумавшись, но быстро опомнилась. — Ты и моргнуть не успеешь, как все начнет валиться из рук. Одно неосторожно брошенное слово, одно неверно истолкованное движение расшевелит змеиную яму, в которой терпеливо ожидали твоего падения враги! Посеять вольнодумство среди воинов и народа для них так же легко, как мне срезать этот цветок, — уже порядком рассерженная, она кивнула в сторону белоснежного бутона розы. — Но ты не сможешь обнаружить змеиную яму. Знаешь почему? — сверкнув зелеными глазами, валиде-султан немигающе уставилась на сына почти хищным взглядом. Мурад, чувствуя поднимающуюся внутри него бурю, прищурился и посмотрел на валиде в ответ. Где-то на краях сознания плескались давно открывшиеся сомнения и обида, о которых он и думать не хотел всего-то пару минут назад. — Чутье приходит с опытом, — ощерившись, выдала Кёсем-султан и как ни в чем не бывало повернулась к розам. Правда, Мурад знал, что она наверняка пытается уловить его движения боковым зрением. Мурад не хотел снова пробиваться через стену безразличия, и именно это нежелание сподвигло его идти до конца: он вдруг ощутил, что ярость Кёсем-султан была куда приятнее, чем пустой, остекленевший взгляд. — Мой отец взошел на престол в возрасте тринадцати лет, — протянул Мурад, на удивление отвлеченно слушая, как у него в груди воет предштормовой ветер. — Султан Осман был на год старше него, когда стал падишахом. А вы — вы сами были неопытны, когда Совет провозгласил вас регентом султаната. В чем вы хорошо разбирались, так это в дворцовых интригах, раз долгие годы вертели мной как душе угодно. Последние слова показались ему крайне удачными, и Мурад самозабвенно расправил плечи. Где-то внутри он чувствовал пробивающийся росток сожаления, но раздражение было в разы сильнее. Он знал, что еще не все потеряно, а поэтому не посмел отказать себе в удовольствии поделиться этим раздражением с матерью. Реакция той превзошла все его ожидания. Тотчас же позабыв о цветах и том, что она старательно уходила от разговора с сыном не одну неделю, она откинула позолоченные ножницы к дальнему вазону и бросилась к Мураду, подобно разъяренной дикой кошке. Иногда он забывал, как просто можно вывести Кёсем-султан из себя, лишь надавив на ее себялюбие. — Значит, вот какого ты мнения о своей матери! — вспыхнула она, правой рукой откинув ниспадающую на плечи ткань платка. — Ты удостоил меня управления каким-то гаремом, и теперь я вынуждена часами смотреть в доходную книгу, будто мне это не претит, разбираться со склочными наложницами, желающими поскорее попасть в твои покои, следить за круговертью должностей и отправлять старика Хаджи, будь он ненастен, на невольничий рынок! Я десять лет лично управляла этой империей, долгие годы боролась ради тебя и твоих братьев, разделяла ношу султаната вместе со своим мужем! Мы правили рука об руку, — подняв палец вверх в излюбленной манере, — впрочем, излюбленной и самим Мурадом, — на повышенных тонах сообщила Кёсем. — Видите ли, то, с чем раньше с легкостью справлялась хазнедар, отныне обязанность валиде! Ты говоришь мне о моей неопытности? Я вспомню поименно всех пашей Совета при султане Ахмеде, да я прямо сейчас прикажу явиться ко мне главу орты янычар — и он предстанет передо мной, словно нес его во дворец стремительный лодос. Я подавила не одно восстание, пока ты был в возрасте Ибрагима! Мурад слушал валиде, почему-то не спуская глаз с вздувшейся от ярости венки на ее шее. Разумеется, он знал, что мало кто в этом государстве мог быть полезнее и результативнее в государственных делах, чем Кёсем-султан, но это не мешало ему лишний раз ткнуть пальцем в кровоточащую рану. Сомнения в собственной валиде успели зародиться в нем давно, в тот самый день, когда она подсунула ему — всецело доверяющему ей юнцу — Мусу-челеби в качестве шпиона. Но, несмотря на это, тот оказался достаточно предан, чтобы сознаться, и стал Мураду настоящим другом. Пока не был выдан во время очередного мятежа. Теперь же Мурад с неким злорадством выслушивал очередной опус Кёсем-султан — порядком наскучившую песню, которая начиналась упреком в сыновьей неблагодарности, а заканчивалась упоминанием Османа. Но, несмотря на усталость от ссор, недосказанности и обид (кажется, именно это и понудило его сюда прийти?), в груди у Мурада предвкушающе штормило, и высоченные буруны, срываясь вниз, ударялись вспенившимися волнами о синие воды моря. Как он мог вообще мечтать о чем-то столь отдаленном, как перемирие? — Да я выдам тебе все тайные желания, все алчные мысли твоих визирей, — самодовольно ухмыльнувшись, пропела Кёсем-султан прямо Мураду в лицо. Тот приподнял бровь и выдавил ответную ухмылку. Кажется, прямо сейчас он шагнет на самое дно. — Вы можете прикрываться чем угодно, но мы оба знаем, что вы всего-то не хотите делиться властью, — прошелестел он, довольно наблюдая за быстро меняющимся выражением лица матери. — Если бы вы вовремя остановились, то я смог бы набраться того опыта, о котором вы говорите. Но вы настолько заигрались, что забыли, кто из нас падишах. — Я поддерживала свод этого дворца, пока ты рос, — снова повысила голос Кёсем-султан. — Ты же опозорил меня перед всем гаремом. После всего, что я для тебя сделала, даже не соизволил объясниться, прежде чем издать этот фирман! Твоя неблагодарность не знает границ. Ты забыл, что это я возвела тебя на престол и сохранила для тебя государство?! Мурад на мгновение прикрыл глаза. Воды моря уже почернели, а на горизонте разгонялся ветер, несущий обезумевшие воды с обломками кораблей. Здравомыслие и сдержанность Мурада исчезали, скрываясь в черной морской воронке, утягивающей под воду галеры. Сейчас ему было все равно на то, что, вообще-то, еще десять минут назад он вспоминал о Кёсем-султан с нежностью и искренне желал восстановить с ней былую связь. Наверное, тогда он думал о другой Кёсем-султан — уж точно не об этой самоуверенной и напыщенной женщине, выглядевшей в точности, как его мать. — Как же мне забыть, если вы повторяете это при каждом удобном случае? — из последних сил держась, чтобы не закричать, выдавил Мурад. Видимо, его взгляд напоминал то самое бушующее море, поселившееся в его разуме, — ибо Кёсем-султан нахмурилась и настороженно посмотрела ему в лицо. — Я издал фирман, потому что вы наплевали на мое предостережение. Вы никогда не поступали так, как хотелось мне. Вы помните мой первый Совет Дивана? В то время как я наивно доверился вам, подумал, что мои указы будут выполнены, вы наблюдали за моими потугами править и усмехались мне в лицо. Вы отменили все мои решения! Так и сейчас — я сказал вам не вмешиваться в дела государства, но вы пошли наперекор и пообещали мятежным сипахам должности. — Мурад не замечал, как говорил все громче и громче, пока, наконец, не перешел на крик, больше подобный звериному рычанию. — Вы говорите о змеиной яме, о том, что я в силу неопытности не смогу действовать осмотрительно, но мне это не нужно! Я никого не боюсь. Я откручу голову одной змее, чтобы другим было неповадно. Я сделаю так, что это они дрожали от страха, чтобы боялись смотреть мне в глаза. А вы… Вместо того, чтобы приблизить меня к власти, поделиться опытом, вы отобрали ее! Рука Мурада непроизвольно поднялась и сжалась в кулак. Как и прежде, Кёсем-султан вынуждала его пылко доказывать свою правоту, отчаянно жестикулируя. Он занес меч для последнего удара. — Я казнил Топала-пашу сразу же, как только узнал о его предательстве. Вы узнали намного раньше, но что толку? Вы даже мне не сообщили! Настолько вы меня не воспринимали, настолько я для вас был неважен, что вы проворачивали дела тайком. Вы сказали, что правили с моим отцом рука об руку, — ощетинился Мурад, подпитываясь нарастающим гулом стихии внутри и в то же время подавляя противно скребущее когтями по ребрам чувство вины. — Но вы никогда не желали делиться властью со мной. Я жил в тени ваших амбиций, валиде! За собственным криком Мурад и не заметил, как куда-то запропастилось еще недавно полыхающее в глазах Кёсем-султан пламя. Теперь она слушала его, опустив длинные ресницы и глядя куда-то в сторону. — Вы отодвинули меня подальше, будто я был не падишах, а прикрытие для вашей власти. Я играл с братьями, пока вы изучали бумаги и встречались с пашами. Я упражнялся на матраках с Мусой, пока вы совещались со своими людьми, решая, как бы лучше нанести удар по армии Абазы-паши. Вы отгородили меня от того, что было дано мне по праву! Как низко, валиде. Вы обещали, что всегда будете рядом. Но никогда не были. Последние слова Мурад произнес куда более тихо, но от этого они не перестали роем гудеть в голове не только у замершей Кёсем-султан, но и у него самого. Гребень самой высокой волны обрушился на берег. Его валиде молчала. Когда он выкрикивал эти слова, то думал, что она с привычной дерзостью продолжит парировать, оспорит все его доводы. Но сейчас… Она все еще смотрела вглубь сада, и ее взгляд, недавно способный сжечь все вокруг от гнева, вновь приобрел этот пустой оттенок. Мурад, выбитый из колеи ее молчанием, пошатнулся и сделал шаг назад. Скрежет стал сильнее. Буря утихла. Зачем он это произнес? — Что ты такое говоришь, Мурад? — оскорбленно выдала после протяженного молчания Кёсем, впрочем, даже не повернувшись к нему лицом. — Валиде, нет, — отчаянно пробормотал Мурад, порываясь развернуть ее к себе. Что же он наделал? Теперь, когда его мысли успокоились, он знал, что не ощущал и половины того, что наговорил в порыве ярости. Душащее его чувство вины выплеснулось, выброшенное посветлевшими водами, на берег, и захлестнуло его с головой. Увы — поздно. В этом-то они и были с Кёсем-султан схожи: бросались словами, не думая о последствиях. Что же произошло? Почему он, намереваясь подписать мировое соглашение, достал оружие и кинулся в бой? Мурад прижал руки к себе, попросту не зная, куда их деть. Тишина снова затянулась. — Я размышляла об этом, — наконец подала голос Кёсем. Правда, тон этот был не похож на ее обычный — властный и, как иногда казалось Мураду, чуть насмешливый. Он сквозил чем-то непонятным, новым: тем, чем поделиться его мать могла разве что с прошедшим с ней через все ненастья Хаджи-агой. — То, как ты смотрел на меня всякий раз, когда мы… расходились во мнениях. За этим всегда стояло что-то иное, — сбивчиво начала валиде, и это было так на нее не похоже, что Мураду захотелось провалиться сквозь землю. Как он мог так все испортить? Теперь он не сможет смотреть ей в глаза. Эти недели редких встреч и недосказанности между ними сейчас казались ему раем. Мурад часто заморгал, следя за тем, как Кёсем-султан очерчивает непонятную фигуру в воздухе, словно ей легче объясниться жестами, чем словами.  — Иногда где-то в глубине моей души зарождались опасения насчет твоего поведения. Я спрашивала себя, где могла совершить ошибку. Ты ведь все делаешь… словно мне назло. — Кёсем подняла печальный взор на сына и внимательно всмотрелась в такие же, как у нее, глаза — словно она глядела в зеркало. — Мятежные сипахи, Топал-паша, этот злосчастный фирман… — Валиде, — не в силах выслушивать слова, подозрительно похожие на правду, прервал мать Мурад. — Это никак не связано. И я не собирался… — Я хотела защитить тебя от того, что произошло с Османом, — вдруг выпалила Кёсем, при этом мотнув головой, как будто она говорила не только с Мурадом, но и с собственным разумом. — Все эти предатели, которые вились вокруг него и привели к тому, что стало с моим Мехмедом, — я ведь и в мыслях не допускала, что мой Осман способен взять фетву на казнь брата. Я молю Аллаха, чтобы ты никогда не пережил то, что пережила я в тот день, когда увидела его лежащим на носилках. Он… — почти задыхаясь, выдавила из себя Кёсем, и Мураду отчаянно захотелось взять ее за руку, потому что все это время его не покидало чувство, будто его валиде вот-вот осядет на землю посреди этого сада. — Он был бледен, а темный след на его шее… — Валиде, — прохрипел Мурад, задыхаясь вместе с ней — оттого, как билось его собственное сердце и как переставало биться сердце брата Мехмеда, когда он — еще шехзаде Мурад — смотрел на его предсмертные мучения. Воспоминания о казни брата были клеймом на внутренней стороне его век. Кёсем-султан запрокинула голову, не давая слезам катиться по щекам. Долгое время она стояла так, и Мурад не смел нарушать тишину. Словно весь мир замер — исчез, оставляя после себя лишь их и этот сад. Наконец Кёсем сделала вдох. — Рано или поздно эти смутьяны окружили бы и тебя, — говорила она так, словно пытаялась убедить в первую очередь себя. — Поэтому я и сказала тебе, чтобы ты не доверял никому, кроме меня. Сказала, что кроме друг друга у нас никого нет. Я пыталась уберечь тебя от этого. Но вижу, что ошиблась. Одна сторона Мурада хотела согласиться с матерью и добавить едкое «Вы признали это слишком поздно!» — другая же… другая победила. Мурад стоял, не в силах сделать и шага, и молча разглядывал округлые камни на садовой дорожке. Кёсем-султан не просто ошиблась: по-хорошему она должна была отступить уже много лет назад, передав власть в руки законного правителя. Но разве мог Мурад сказать ей об этом, когда слов больше не осталось? То место в груди, где бушевала недавно его ярость, выжгли, оставив дымящееся пожарище. Возможно, в произошедшем была и его вина. Он никогда не слышал валиде по-настоящему. — Не этого ли ты хотел? — вдруг спросила Кёсем-султан, разглядывая лениво покачивающиеся от ветра ветви кустарников. — Все эти недели я упорно размышляла над тем, что произошло, почему ты так изменился. Почему мы не можем ладить по-прежнему. Ты презирал меня за то, что я не смогла поделиться властью — я отошла от дел. Если ты думаешь, что я не способна отказаться от этого шербета, то ты ошибаешься, — гордо подняв голову, заявила она. — Когда султан Осман выслал меня из дворца, я не вымолвила и слова. И пусть я сотню раз обижена — что ж, если мое отсутствие лучше для тебя… Теперь все встало на свои места. — Так не лучше, валиде, — устало сказал Мурад, массируя виски рукой. Выпустив пар, он весь превратился в сплошное олицетворение бессилия. — Ни для кого не лучше. Кёсем, тоже с засевшей на лице усталостью, слушала его без особого энтузиазма. — Я пришел сюда не для этого. Так получилось, — хмыкнул он, про себя добавив: «У нас всегда так получается». — Я хотел покончить с этой… неопределенностью. — Неопределенностью? — Я лишил вас регентства, валиде. Но это не значит, что я не нуждаюсь в ваших советах. То, что я сказал… В горле будто застрял ком: Мурад не мог выдавить ни слова больше. Поняв, что у него не выйдет, он силился передать взглядом все сожаление, которое обрушилось на него после этого необдуманного поступка. Время шло. Мурад смотрел на валиде не отрываясь, и виднелось в ее глазах что-то, отдаленно похожее на осознание. Это что-то то становилось ярче, то угасало, но все же постепенно заполняло зеленую радужку. И, когда заполнило целиком, — Кёсем выдохнула. — Не нужно, сынок, — приглушенно проговорила она, когда Мурад почти собрался с мыслями. Он настороженно посмотрел на мать, но ее лицо оставалось спокойным. — Иногда я… забываю, что разговариваю с зеркалом, — добавила она и будто по-новому взглянула на сына. За эти недели он знатно исхудал — видно, борьба с мятежниками и в то же время затяжной персидский вопрос утомили его, — но он по-прежнему держался прямо, разве что под глазами залегли небольшие круги. Кёсем были знакомы бессонные ночи, проведенные над бумагами. Она вообще привыкла ложиться далеко за полночь — все письма пашам и планы на день валиде-султан составляла при свечах. Как же получилось, что она и сын, столь похожие друг на друга, вместе с тем вечно друг от друга отдалялись? Мазнув по сыну еще одним внимательным взглядом, Кёсем все же заметила, как его брови запоздало поползли вверх. И она сдалась. Возможно, на следующий день государственные дела снова разъединят их — но что толку держать обиды? В конце концов, она ощущала груз собственной ответственности за то, что произошло. Мурад был к ней привязан, несмотря на жестокие слова, что вырывались из его уст. Он был вспыльчив и руководствовался минутными порывами, поэтому зачастую не видел ничего вокруг себя. Но он был ее сыном. Ее младенцем, которого она, уставшая от тяжелых родов, убаюкивала, напевая ему свою любимую песню. Ее наследным шехзаде, носившимся по коридорам дворца с деревянным мечом и не дающим покоя приставленным к нему агам; шехзаде, затихавшим, наблюдая за ней в саду. Ее падишахом, готовым водрузить на себя ту ношу, который она несла долгие десять лет; падишахом, что за считанные недели смог сделать то, что было не под силу ей вот уже несколько лет. Ее обиды не имели значения. Он пришел к ней с добрыми намерениями. Он все еще стоял здесь, подавленный результатом стараний. В конце концов, он сам сказал, что от нее не отказался. В конце концов, он был таким же, как она. — Помнишь, когда ты был маленьким, я брала тебя с собой в этот сад? — наклонив голову вбок и сдерживая усмешку, сказала Кёсем-султан, глядя на то, как напряженно Мурад разглядывал ее саму. — Никто из твоих братьев здесь не был. Конечно, я не разделяла своих детей… Но только ты бывал здесь со мной. Мурад кивнул, лишь удивившись тому, как валиде озвучила его собственные мысли. Один из таких дней он и вспоминал, прежде чем заметил ее здесь. Кажется, это было полчаса назад, но ощущалось как вечность. — А ты когда-нибудь думал, почему я брала с собой только тебя? Почему тебя, а не других братьев и сестер? — продолжила Кёсем, тепло улыбаясь. Мурад покачал головой и даже не заметил, как уголки его губ растянулись в ответной улыбке. — Ты был другим, — задумчиво промолвила Кёсем, подходя к брошенным на землю ножницам и поднимая их. Запахло цветами. Эта часть сада, где стояла его мать, была самой прекрасной — возможно, потому, что за ней ухаживала она сама. Кёсем-султан вкладывала душу во все, что делала. Если любила — то так, что сердце стремилось выпрыгнуть из грудной клетки от щемящей нежности, если ненавидела — то так, что молнии полыхали над сошедшим с ума морем. Беда тому, кто вызывал в ней эту жгучую смесь. Мурад был обречен с самого начала. Он не мог выразить словами эту заново открывшуюся любовь к Кёсем-султан — та заполонила его нутро, оживила пожарище, служившие напоминанием о буре, взрастила там дивный сад. В этом саду деревья шелестели так, будто хотели о чем-то поведать. — У тебя была душа, похожая на мою, — тем временем закончила Кёсем. Мурад не нашел в себе сил даже на то, чтобы кивнуть. Оцепенение овладело его телом — он лишь молча взирал на то, как Кёсем-султан возвратилась к шатру и положила ножницы рядом с отрезанными ранее тюльпанами. Только когда она подозвала его к себе, он сумел подойти на отчего-то не гнувшихся ногах. — Ты выглядишь уставшим, — заметила Кёсем-султан, положа руку ему на щеку. Захотелось прильнуть к мягкой ладони, но он вовремя удержался. — Ты должен беречь силы. — Я в порядке, валиде, — успокоил ее он, отмечая, что его голос ощутимо отдал хрипотцой. И, прежде чем очередной порыв птицей упорхнул из его разума, предложил: — Быть может, пройдемся? Кёсем-султан пожала плечами. На этот раз Мурад сам выбрал садовую дорожку; она была достаточно широка, чтобы уместить их обоих, и вела к лабиринту из густо посаженных липок. Здесь Мурад бывал редко, но ничто не мешало наверстать упущенное. Прежде чем дойти до лабиринта, он успел невольно залюбоваться окаймленными цветниками, расположенными по обе стороны их пути. Кёсем-султан шла, сложив слегка согнутые в локтях руки перед собой, и о чем-то размышляла. Мураду не хотелось прерывать ход ее мыслей, поэтому он молча разглядывал узор из золотых нитей на ее синем — цвета бушующего моря — платье. Искусно выполненная диадема, наверняка стоившая Кёсем-султан столько, сколько производит за год одна небольшая османская провинция, выдавалась островатыми, украшенными сапфирами шпилями ввысь, а такие же сапфировые серьги плавно раскачивались с каждым шагом валиде. Она никогда не скрывала своей тяги к драгоценностям — но в ответ на комплименты зачастую отшучивалась, называя камни прекрасными вложениями. Мураду на это было нечего ответить, к тому же они всегда шли ей. Роскошь была Кёсем-султан к лицу, будто она была рождена, чтобы пробить себе путь к деньгам и власти. Мурад усмехнулся. И вдруг уцепился за мысль, пришедшую ему в голову, как только он увидел Кёсем-султан в саду. — Валиде, — на всякий случай подбирая слова, начал он, — я не привык видеть вас без стражи. Почему сегодня?.. Кёсем, явно до этого находившаяся мыслями не с ним, сперва одарила его непонимающим взглядом. — Ах, это, — спустя несколько мгновений хмыкнула она. — Я предпочитаю посещать свой сад одна. Это одно из немногих мест, где воспоминания берут верх. Я побеспокоилась об охране с внешней стороны, без моего ведома туда не пролетит даже птица. Больше распространяться на эту тему она не стала. У Мурада же, напротив, появился целый ворох мыслей и вопросов, но что-то ему подсказывало, что Кёсем-султан останется безучастной. Когда-то она поведала ему о своем родном острове, о том, как любила втайне от родителей выбираться на природу. Возможно, личный сад был для нее единственным местом в Топкапы, которое хоть столько-нибудь походило на красочный Тинос. Мурад обернулся. Его бостанджи следовали на почтительном расстоянии, так, что не могли расслышать и слова из их с валиде беседы, но почему-то именно сейчас Мураду захотелось отослать их подальше. Он предсказуемо не решился — снова. Вместо этого он сосредоточился на месте, куда они с валиде подошли. Что-то остановило их на развилке, одна дорога которой вела к концу лабиринта, — за изгородью из лип виднелись широкие стволы деревьев другой части сада. Обычно Мурад приказывал ставить свой шатер именно там. Там же он проводил время, тренируясь с младшими братьями или стражей. Кёсем-султан стояла позади, так, что развернувшийся к ней Мурад закрывал собой этот путь. Что-то словно пригвоздило ее: она не могла оторвать взгляд от выглядывающих из-за чужой спины деревьев. Мурад же топтался на месте, разглядывая мать из-под полуопущенных ресниц. Так и не покинувшее его чувство вины терзало его, и единственным разумным выходом было поговорить об этом с Кёсем-султан. Вот только он никогда не умел извиняться. Впрочем, не умела и сама Кёсем: всякий раз после ссоры она делала вид, что ничего не произошло, и на этом они сходились. Но сегодняшний их разговор, несмотря на крайне неудачное начало, располагал к изменениям. По крайней мере так казалось Мураду. — Валиде, — осторожно произнес он, решаясь на отчаянный шаг и беря ее руки в свои. — То, что я сказал вам сегодня… Я так не считаю. Я благодарен вам за то, что вы сделали во время регентства. Я знаю, что вы хотели как лучше. Кёсем одарила его внимательным взглядом, но ничего не ответила. Это было очевидно: валиде всегда чувствовала его неискренность. В детстве он часто прибегал к безобидной лжи, чтобы сбежать от учителей и поиграть с братьями, и каждый раз Кёсем раскусывала его. Видимо, с тех времен ничего не изменилось. Конечно, он не обвинял валиде во всех смертных грехах, но они оба знали, что обида за Мусу-челеби, за неудавшийся Совет Дивана, за все дела, которые Кёсем-султан тайно проворачивала, навсегда затаилась в его сердце. Вытравить ее оттуда было невозможно. Но сейчас обида ничего не значила, ведь так? Она была настолько ничтожна по сравнению с тем нежным трепетом, который он ощущал к Кёсем-султан, что не думать об этом, как о какой-то незначительной мелочи, Мурад не мог. И, прежде чем валиде нашла что ответить, он приблизился к ней с тем, чтобы заключить в объятия. Получилось слегка неуклюже, но он притянул не успевшую опомниться Кёсем-султан к себе и наклонил голову вправо, так, чтобы прислонить ее к голове валиде. Только вдохнув аромат пышных волос, он понял, как давно этого не делал. Кажется, он не ощущал тепла валиде с тех самых пор, как она собрала его первый Совет Дивана. После этого события они друг от друга отдалились, и все чаще с их уст срывались обидные слова. Но разве была цена сказанному в гневе? Сейчас Мурад был убежден, что нет. Своим неожиданным порывом он, вероятно, застал Кёсем-султан врасплох, но ей ничего не оставалось, кроме как осторожно приобнять его в ответ. И спустя пару мгновений, несмотря на ту силу, с которой ее держали, она наконец сдалась — крепко обвила его руками. Так они и стояли, пока Мурад не почувствовал, что Кёсем всем телом напряглась. — Валиде? Что случилось? — обеспокоенно сказал он, заглядывая ей в глаза. Она смотрела куда-то вдаль, ему за спину. Мурад нехотя отстранился. — Жасмины, — только и вымолвила ошарашенная Кёсем-султан. — Как они здесь оказались? Мурад окинул взглядом ближайший необъятный чинар и действительно признал с виду неприметный цветок, оплетающий ствол древнего дерева. — Неужели Хаджи посадил? — восхищенно произнесла валиде. Мурад поклялся, что никогда не видел на ее лице такого восторга. Она двинулась вперед, к распустившемуся над липовой изгородью цветку. Мурад смотрел ей вслед.