awkward silence

      Сынмин — это кружка тёплого какао с молоком и тремя ложками сахара, которое ты пьёшь, укутавшись в плед и водрузив на колени ноутбук, проигрывающий какое-то аниме, пока за окном бушует непогода; та самая песня, поддерживающая тебя в тяжёлые времена, когда рядом никого нет; синоним словам «теплота», «нежность» и «любовь». Хёнджин понятия не имеет, чем мир заслужил его существование, если честно. Младший настолько запредельный, что в грудной клетке ощутимо побаливает сердце, стоит только о нём подумать (а думает Хван много, потому что, ну, не думать — невозможно).       Хёнджин тактильный сам по себе, лезет к мемберам при каждой возможности, ему лишь бы потрогать-прижаться-приобнять, почувствовать чужое присутствие каждой клеточкой своего тела, но. С Сынмином всегда было по-другому, немного дольше, уютнее, естественнее и более по-личному. Будто сам Хёнджин был рождён только ради того, чтобы сидеть с ним рядом, обвив руками и прижавшись щекой к плечу, прикрыв глаза. Такие моменты — пускай и не особо частые — каждый раз, как первый, греют изнутри и остаются в памяти на ближайшую целую жизнь, как, впрочем, и сам Сынмин всё, что связано с Сынмином.       Хёнджин любит наблюдать за парнем, так, что его образ, кажется, уже вырезался на подкорке сознания, вплоть до мельчайших деталей (о том, что вот так пялиться — стрёмно, не раз напоминал Чанбин, но кто его слушает?).       — Тебе стоит признаться ему уже, иначе подумает, что ты у себя в голове в красках планируешь, как бы его убить незаметнее, — советует хён, замечая, что друг опять смотрит на развлекающихся младших (точнее на тщетные попытки Чонина отбиться от настойчивого Сынмина), вместо того, чтобы тренироваться. Хёнджин отвлекается от своего занятия — ни разу не смущенный — и продолжает отрабатывать движения танца, оставляя предложение без ответа.       Он не задумывается всерьёз о своих чувствах, просто где-то в глубине души ещё с давних пор сидит осознание того, что Сынмин ему серьёзно нравится, но признать и облечь такое в слова слишком неловко, — гораздо проще втихую восхищаться самым лучшим парнем в этой вселенной (возможно, не совсем втихую, Чанбин-то практически сразу его подловил; Чан смотрит иногда — Хёнджин припоминает все свои грехи и готовится исповедаться, но получает лишь понимающую ухмылку и читающееся в глазах «удачи, мелкий»; остальные либо не замечают, либо им попросту всё равно — мол, делай, что хочешь; а вот думает ли что-то об этом сам Сынмин, ему неизвестно, да и страшновато становится, стоит об этом поразмышлять).       Хёнджин не в силах объясниться сам с собой, так что мысли о возможном признании Сынмину кажутся совершенно невозможными. Он ведь ни на что не претендует (разве что иногда хочется), правда. Дружба тоже неплоха, в конце концов, да и пока у него есть возможность прикасаться к Киму, всё в порядке (Чанбин обречённо что-то ворчит насчёт детской влюблённости и пытается втолковать то, что они уже взрослые парни и любить должны по-взрослому, а сам с Феликсом дальше поцелуев не заходит, так что ну его).       Доходит до того, что Сынмин снится ему, и это, ну, край. Потому что во сне — когда вообще ему в последний раз снилось что-то связное, а не едва уловимые непонятные образы, которые он забывал сразу после пробуждения? — они лежат на хёнджиновой кровати, обнимаясь и переплетя ноги, Сынмин дышит ему куда-то в шею, прижимаясь так близко, как только возможно, и крепко обхватывая его за поясницу (Хёнджин отвечает тем же), и это так правильно, что хочется остаться в таком положении вечность.       Но потом.       Потом Сынмин слегка отстраняется, с легкой и нежной улыбкой (тогда она казалась ангельской, но, проснувшись, Хёнджин определяет её «дьявольской») смотрит прямо в глаза (в самую душу, точнее), и.       За секунду до прикосновения губ Хёнджин вздрагивает и резко оказывается в реальности с бешено стучащим сердцем. В комнате темно, и это единственный плюс ситуации — если Чанбин вдруг проснётся, не увидит его ярко-малиновых (сомнений в том, какие они, нет) щёк. Он лежит, не в силах пошевелиться и успокоиться, несколько безумно долгих минут, прикладывает холодные вспотевшие ладони к лицу и старается не закричать на всё общежитие. Приходится зажать себе рот.       По коже бегут мурашки, настолько этот сон был настоящим; Хёнджин чувствует призрачное ощущение тела Сынмина рядом со своим, и в голове мелькает мысль, а что произошло бы, если бы он не проснулся? Пробивает на нервное хихиканье, и он, пытаясь быть максимально тихим, отправляется в ванную комнату, чтобы охладиться и прийти в себя.       Холодная вода помогает взбодриться, и обратно парень идёт более спокойно, решив, что, пожалуй, с этим всем надо что-то делать (что — другой вопрос, который можно оставить на утро), но слышит, как кто-то идёт ему навстречу, еле слышно шаркая ногами.       — Хён? — наугад спрашивает Сынмин, и внутри Хёнджина что-то разбивается на множество осколков — не то оттого, что свезло встретить именно его сейчас, не то оттого, что тихий заспанный голос младшего звучит так невозможно сладко, что Хёнджин готов умереть на месте. Это была бы лучшая смерть.       — Чего не спишь? — не самый лучший вопрос, но не то чтобы Хёнджин мог бы сказать что-то уместнее.       — Услышал, как кто-то бродит по коридорам в три часа ночи, решил вот проверить, кто, — в голосе чувствуется усмешка, — а ты? Кошмар приснился или бессонница?       — Ни то, ни другое, — он качает головой, хотя вряд ли это движение можно заметить в кромешной тьме. — Возвращайся в комнату, Сынмин, завтра загруженный день, тебе надо отдохнуть.       — Загруженные дни ничто по сравнению с тем, как ты ежедневно поедаешь меня глазами и ничего кроме не делаешь, хён.       Произнесённые на добрый тон тише и неувереннее слова висят в воздухе, пока Хёнджин судорожно осознаёт, что именно сейчас произошло. Сынмин, судя по звукам, не дожидаясь ответа, быстро разворачивается и идёт в свою комнату.       Хёнджин действует скорее на каких-то инстинктах, когда тянется вперёд и тянет Сынмина на себя. Если он не сошёл с ума окончательно, то, вероятно, ему действительно только что намекнули на то, что, как говорил Чанбин, «о том, что с тобой происходит, не догадался разве что Чонин, и то потому, что ребёнок совсем». Правильнее сказать, прямым текстом заявили.       — Мне очень неловко, — произносит он глухо в Сынминову шею, и в момент, когда тот разворачивается в объятиях и обнимает в ответ, в сознании проносятся слова, тщательно отгоняемые подальше всё это время. — Я, кажется, люблю тебя.       Хёнджин чувствует, как горят даже кончики ушей; смущение разливается по каждой клеточке тела, невыносимое желание провалиться под землю одолевает его до тех пор, пока в ответ не слышится:       — Я знаю.       И:       — Я тоже.       Происходящее кажется таким нереально реальным, и растянуть бы этот момент подольше, но Сынмин буквально через пару мгновений отступает на шаг, бормочет: «Чтобы ты знал, мне тоже безумно неловко, и почему вообще тебя надо было провоцировать, дурак, спокойной ночи», и сбегает в свою комнату. Хёнджин глупо улыбается.