Бесконечно не те обстоятельства

      Тен-Тен не боялась Саске.       Нет, конечно, нет. Вообразить подобное было глупостью самой родниковой воды, но...       ...но Тен-Тен была наслышана (да и насмотрена) о характерной особенности, или обсессии, Учихи, а именно, о его компульсивном поведении, напоминающем о себе при любом упоминании такой вещи, как сила. Учитывая, что в мире шиноби сила – константа и квинтэссенция, то и обсессии Учихи не периодические, а регулярные: от рассвета до заката и наоборот.       И вот этой потребности в силе Тен-Тен не боялась, нет, опасалась. Проще говоря, в первую неделю Тен-Тен ежесекундно косилась на Саске, ожидая, что тот набросится на нее и сожрет. Просто потому что Тен-Тен слаба, нет, не слаба, но недостаточно сильна – куда уж ей до последнего Учиха.       Убежденность в том, что Саске ценит только силу, коей в Тен-Тен не столь много, поселила в ней осторожность. Не злить Учиху, о пустяках не заговаривать с Учихой, относиться к нему по-товарищески, но отстраненно: в гендзюцу, да еще и с пробитым сердцем, Тен-Тен не спешила.       В голове, как на пленке, сохранились кадры, на которых Сакура ходит по улицам, прижав кулачки к груди. Тен-Тен хотела приблизиться, чтобы одно сказать: успокойся, цела ты, – но они не подруги, но у нее и своя пробитая клетка. Пустая духовная клетка, из которой вылетел Неджи. А она так и не сказала,       не сказала, что в кино вышел новый фильм       и не по роману Джирайи       а про самураев, про долг       Неджи понравится       Она знала, что Неджи обязательно понравится.       Понравится фильм про самураев, на который она никогда не пойдет с Ли.       На который Ли никогда не пойдет с ней.       Она ведь не Гай-сенсей.       Будто, если она не прикована к креслу, то жива. Какой ты глупый, толстобровик.       У Тен-Тен больше нет команды, у Тен-Тен нет учителя, а Саске...Саске Учиха, наверное, считает ее бесконечно безнадежной, ведь у них не бои, не спарринги, у них...у них – гольф.       Тен-Тен – кедди, и, кажется, все, для чего она нужна на тренировках, так это подавать оружие, пусть и весьма необычным способом. На любителя.       Неприятно, обидно. Саске, вероятно, сразу сообразил, насколько она жалкая. Оценил так, что даже не трогает, слова плохого не вставит.       И все, что ей остается, так это держать лицо...и приходить на полигон на два-три часа раньше него. Проводить психологическую работу над собой.       Разгонять тело до автоматизма.       Чтобы, когда Учиха соизволил, Тен-Тен – работоспособна, собранна, мертва.       Внутренне она даже готова пошутить. Только вряд ли Саске оценит.       У него, вообще, есть чувство юмора?       Или он только про..хм-хм...вот это все? Ограниченная юморная функциональность. Отсыпать бы ему восторженности Ли. Прежней восторженности Ли.       Тен-Тен оглядывалась на своих бывших одноклассников и с каждой встречей, с каждым случайным столкновением с ними все больше понимала, где проходит разлом.       Отношения – у Тен-Тен их нет.       Улыбка. Привет, Сай! Какая ужасная шутка. Снова улыбка.       Что в пакете? Нет, Ино, не платье. Новая порция кунаев. Как раз на ужин.       Пока не пропали.       А? Да, конечно, Учихе отсыплю.       В первый раз они ужинали вдвоем с Саске на второй неделе их повторного, уже взрослого знакомства. Ну как ужинали – не совсем правильно сказано – скорее, развалились на скинутых куртках, под дождливым небом. Ели стремительно мокнущие лепешки.       Лепешки со вкусом дождя.       Саске в тот день был хмурым, под стать небу. Верно, долго собирался, подбирал лицо под погоду.       Впрочем, начиналось все невинно. К приходу Тен-Тен на полигон, солнце уже ослепляло прохожих. Даже к моменту появления Учихи – солнце грело. А потом тренировка, в которой Саске был не Саске, а рассеянный енот. Невыспавшийся. Она едва не задела его, а такое и вообразить было нельзя.       Тен-Тен ожидала, что Учиха обрушится на нее лавиной, но он смотрел так, будто только протрезвел. А потом промямлил что-то про «закончили» и сбежал. Саске от нее сбежал. И ей стало смешно, ожидалось же, что наоборот.       Тен-Тен осталась на полигоне, но тренироваться не могла. Она вытянула ноги, растянувшись под кроной дерева. Крона закрывала солнце, которое уже закрывали первые за день облака.       Тен-Тен подтянула к себе сумку через плечо, в которой лежал термос с чаем и овощные лепешки. Две штуки. Не вершина кулинарии, зато сама. Хотя с каких пор шиноби ценят ручной труд? Возможно, с самых древних времен, раз сами шиноби – про дух через тело, про активное здоровое тело. А не про, вот, то, что захватывает Коноху в кольцо с четырех сторон, не про то, что обхватывает горло.       «Технологии», – выплюнула Тен-Тен, смотря через лес, туда, где кладут железную дорогу. Для чего они тренируются? Вернее спросить, для кого они тренируются? Для тех, кому не нужны?       Невозможно, чтобы Саске задумывался о таком.       Он – Учиха, он весь про живое, природное. Внецивилизационный Саске.       И невозможно, чтобы сейчас он страдал ерундой, как это делает она: перебирает пальцами две несчастные лепешки. Надо было предложить.       Но когда?       Когда он следил за ней и думал, точно думал, какая слабачка?       Или когда эта слабачка чуть не залепила в его щеку кунаем?       Распорола бы, как ту кожу, из которой у нее сумка. Вот, виднеется дырка в уголке. Прохудилась, бедная.       Или надо было предложить, когда он от нее бегом и сразу по крышам?       Саске, верно, что-то обнаружил самым краем глаза, и вот сейчас он, сам весь о важном, говорит с Хатаке, или с Наруто, или с Шикамару, а она...       Саске вернулся через полчаса.       Осмотрел полигон на наличие Тен-Тен. Проехался по стволу дерева спиной, сел рядом. Она и удивиться-то не успела.       Саске был не в духе. Не в том, привычном ей не в духе, а в каком-то новом, особенном. Словно потерял щенка. Правда, у Саске никогда не было щенка.       Тен-Тен протянула ему лепешку и сразу готова была отвести руку, спрятать ее за другую, но Саске Учиха взял, проводя своими шершавыми пальцами по ее, таким же шершавым. «От оружия», – напомнила себе Тен-Тен.       Небо захохотало.       Пошел дождь.       Тен-Тен поджала ноги, прижалась к дереву. Штаны Учихи стремительно темнели от крупных, наглых капель дождя.       – Тебе кто-нибудь нравится? – спросил Саске, и от его глубокого, чуть хриплого голоса Тен-Тен стало так страшно, что она и вопрос-то не поняла.       Учиха не переспросил.       Тен-Тен откусила безвкусную лепешку и ответила с набитым ртом. Ответила так, словно они ругались на погоду. Ругались мирно, для поддержания разговора.       – Да.       Тен-Тен сама не знала, почему ответила честно. Хотя, нет, лгала себе: все она знала. Она не могла его обманывать, не было ни единой причины, а не отвечать...у нее не было причин не отвечать.       – И что ты делаешь? – продолжил Саске. Он оторвался от разглядывания внутренностей лепешки и теперь очень внимательно следил за реакциями Тен-Тен, будто что-то подмечал лично для себя, делал пометки на полях.       – В смысле? – от его вопроса Тен-Тен терялась больше, чем от его молчания.       Саске Учиха, сам Саске Учиха, повторил с разъяснениями:       – Что ты делаешь, чтобы он узнал? Чтобы понял?       Тен-Тен молчала.       – Ты же что-то делаешь? – напирал Учиха.       – Нет.       Тен-Тен ответила, не подумав, что такой ее ответ повлечет следующий вопрос. Она не должна была открываться Учихе. Бог знает, зачем ему это, но расслабляться она не должна, только вот...не поздно ли? Затворы внутри нее расходятся. Тен-Тен чувствовала: она крепится на шарнирах, шарниры не держат.       И она уже знала, что он спросит. И знала, что снова не солжет.       – Почему?       – Он мертв.       Саске, кажется, выронил еду. Или нет?       Но ей уже все рано, ей все равно, что этот странный Учиха думает о ее силе или слабости, о ее умениях, ограниченных и посредственных. Что он там думает о ее личной жизни, которой нет, да и не может он об этом думать, только невнятно-непонятно, зачем спросил...посмеяться ли? Тен-Тен сделала ментальный круг: а умеет ли он смеяться?       Дождь кончился. Кажется, небесные слезы перешли в Тен-Тен.       И в вечерней тишине воздух прорезал ее всхлип.