Бесконечно не те обстоятельства

      — Значит, таких центров будет несколько? — спросила Сакура, отпивая холодный чай. — В каждой стране?       — Не в каждой, — ответил Гаара, задумавшись. — Пока в двух. Как всегда, все упирается в деньги.       — Прогресс упирается в деньги.       Гаара посмотрел на нее удивленно и, к ее же удивлению, улыбнулся. Его покорило, как быстро она усмирила первоначальное негодование. Его покорило, как быстро она начала понимать его суждения.       Он всегда улыбался, не размыкая губ, отметила Сакура.       Рядом с ним ее охватывало странное чувство, обхватывало мягкое ощущение — то была теплая детская неловкость, от которой хотелось прятать взгляд, но которую все же не хотелось отпускать. Она пробовала поймать ее вот уже второй месяц, но все, к чему она пришла, сводилось к убеждению: с Казекаге она — в мире Казекаге. С Гаарой она — в мире Гаары.       А что такое — мир Гаары?       Это мир, где Сакура ничего не знает о себе, но ей не страшно. Это мир, где не надо соответствовать.       Гаара восхищается работой Сакуры. Гааре плевать на работу Сакуры. Все, что интересует Гаару в исследованиях Сакуры — это сама Сакура. Или нет?       Сакура не имеет ни малейшего представления о том, что Гаара, на самом деле, думает о Сакуре. Она знает, что рядом с ним — спокойно и тревожно: спокойно перед миром, тревожно перед ним. Она знает, что какой-то час назад, руки смертельно чесались. Чесались распахнуть приоткрытую дверь в ванную и заглянуть. Она не думала, есть ли на нем одежда. Она думала, что это он там, в ее ванной. Не совсем в ее, возможно, даже в его собственной, но неважно — главное, он в двух метрах от нее. И он такой…далекий от всего наносного, официального, внешнего…он — бытовой.       Домашний Гаара-сан. Домашний Казекаге.       Представив его рыжим котом, Сакура не могла не улыбнуться.       Ее рыжим котом?       Он всего лишь ее поцеловал. Он поцеловал. Ее.       И сигаретами от него не пахло. От него пахло чем-то древесным, будто он — Гаара не песчаный, а древесный. Будто он — потомок Сенджу, первого Хокаге. Будто он — тоже из Листа. Какая глупость. Ты слишком впечатлительна, сказала себе Сакура. Ты будешь так реагировать на всякого, кто тебя поцелует, спросила себя Сакура.       Сакура поняла, что не хочет. Не хочет, чтобы этот всякий ее целовал.       Она наворачивала круги на кухне под шум воды из ванной. В голове билось: это Гаара, это Гаара стоит под ее душем, и это от Гаары будет пахнуть ее лавандовым шампунем. И эта пенистая мысль растекалась и пузырилась внутри. Заполняла Сакуру до самой макушки, лилась из ушей.       Наворачивая неизвестно какой круг, Сакура заметила омлет.       Казекаге сделал ей омлет!       Тот самый Казекаге, что с полунедовольным или полубезразличным лицом нагло прошагивался у нее в больнице и одним своим присутствием мешал работать, тот самый Казекаге, что притащил ее в Суну, тот самый Казекаге, что поцеловал ее вчера, тот самый Казекаге сделал ей омлет!       Эта совершенно бесполезная мысль фонтаном билась у Сакуры внутри. Где-то в районе сердца. Сакура смотрела на омлет, будто на его месте были древние медицинские свитки, настолько дикой находкой он казался на ее кухонном столе. Интересно, а сам Казекаге поел? «Ах да, он же не питается нормально», — вспомнила она свою старую и такую далекую мысль. Затем развернулась к столешнице, выдвинула верхний ящик и прежде, чем сообразила, что творит, разрезала омлет пополам.       И чувство у нее было такое, будто она режет праздничный торт.       Сакура замерла над омлетом с несвойственной ей глупой улыбкой, но от созерцания разрезанного солнца на тарелке ее отвлек звук шагов — шлепанье босых ног по давно не мытому полу. Сакура развернулась с ножом, который едва не выронила: в дверях ее кухни стоял Казекаге. С полотенцем, повязанным на бедрах. Кажется, на нем больше ничего не было.       Сакура непроизвольно вгляделась.       На нем точно больше ничего не было.       И когда он так накачался? Был же тонкий, совсем худой. И почему под слоями одежды не видно, что Казекаге-то уже не мальчишка? И почему она об этом думает? А может, потому, что ей не двенадцать? «Запоздалый пубертат», — диагностировала себя Сакура и устыдилась того, что ничуть не устыдилась. Будто ей можно смотреть. Выдали официальное разрешение. И когда она стала такой?       Остановившийся в дверях Казекаге опирался плечом на раму и, кажется, наслаждался произведенный эффектом. По крайней мере, он не прикрылся и никуда не ушел. Он осматривал Сакуру, ее короткий вчерашний сарафан, что так шел к ее светлой коже, ее растрепанные волосы и дрожащие пальцы. Дрожащие, но сжимающие рукоять ножа. И разделенный на две половины омлет.       Гаара улыбнулся неожиданной заботе. Это ведь она?       — Я сделал его для тебя, — выдал он.       — А?       Сакуре показалось, что ей отключили мозг. И вроде сразу восстановили, но система еще не перезагрузилась, и она, и Сакура, и система, вовсе забыла человеческую речь.       — А? — повторила Сакура, когда Казекаге оторвался от стены.       Он подошел максимально близко, что точно было за границами всякого приличия, и аккуратно, по одному, расцепил ее пальцы. Отобрав нож, он протер его салфеткой и спрятал в верхний ящик. Пальцы у Казекаге были горячие, от его тела шел то ли пар, то ли жар, и Сакуре казалось, что причина вовсе не в горячем душе. А не в горячей ли душе?       — Я сделал омлет для тебя, — продолжил Гаара, отодвигая ей стул. Сакура машинально села. — Но если ты настаиваешь…       — Я настаиваю, — прошептала она.       Гаара достал вторую тарелку и столовые приборы, переложил омлет, сервировал стол, заварил чай. И пока он легкой поступью перемещался вокруг, Сакура мучительно старалась выдать хоть слово. Получалось скверно, хватило только на:       — Спасибо.       Казекаге едва не засмеялся:       — Это тебе спасибо.       — А вы не хотите… — не удержалась Сакура, когда он отодвинул стул не напротив, а практически рядом с ней, на уголке квадратного стола. Казекаге уселся сбоку и в одном полотенце.       «А если упадет? — не удержалась от внутреннего вопроса Сакура. — Если упадет, что ты будешь делать?»       И о чем она только думает? Ее пригласили работать! Вот только завтрак в компании практически голого правителя деревни не входит в список должностных обязанностей главы научного центра. Или она что-то упустила? Что-то между строк?       Судя по всему, Гаару ситуация не смущала.       Может, он так завтракает со всеми сотрудниками? Ага, с каждым по очереди.       Может, он и целует их всех?       А может, она просто что-то упустила? Как всегда.       Когда их отношения достигли такого уровня интимности, что он позволяет себе…       — Я тебя смущаю? — невинным вопросом он сдул ворох ее скомканных размышлений.       — С чего вы взяли? — глотнула воздух Сакура.       Казекаге, напротив, отпил из чашки. И стал загибать пальцы:       — Ты не договорила вопрос. Ты не ешь. Ты не пьешь. И, думаю, ты сейчас упадешь.       Перечисляя, Гаара неотрывно смотрел ей в глаза. А в его глазах она с легкостью читала, насколько он доволен сложившейся ситуацией. И когда успел измениться, восхитилась Сакура. Казекаге, ужинавший с ней почти весь прошедший месяц, никогда не стал бы так открыто… А впрочем, она ничего не знала про Казекаге. Ни-че-го.       — А вы не хотите одеться? — спросила Сакура излишне уверенно. Прямо-таки выпячивала свою смелость. Зачем? Знает же, что карикатурность только подтвердит ее растерянность.       — Я не могу пойти в грязном.       — Что?       — Мы поедим, и я отправлю ястреба в резиденцию. И мне пришлют чистые вещи.       — Что? — Сакура понимала, что выглядит, как полоумная, но представить, как ястреб несет одежду Казекаге, было выше ее фантазии.       Гаара громко вздохнул, пряча в словах усмешку:       — Я мог бы попросить надеть что-нибудь из твоего. Однако вряд ли мне пойдет, — нет, он уже открыто насмехался над ней. Когда Гаара разъяснял, то вроде бы случайно пожал плечами, и несколько задержавшихся капелек воды скользнули от ключиц вниз по торсу.       Сакура не могла не проследить за их движением и сумела остановить взгляд только на уровне живота. И сразу поймала чужой: Казекаге внимательно наблюдал за ее реакцией.       — Я тебя смущаю, — повторил он снова, и это был уже не вопрос.       «Самодовольный, какой же ты самодовольный, Гаара…прямо как…» — Сакура испугалась, что мысль несется впереди нее, но чужая рука выбила из головы страшные ассоциации.       Это Гаара коснулся ее щеки.       И прежде, чем Сакура сумела выдавить из себя слово или реакцию на происходящее, он сказал очень тихо и очень уверенно:       — Я поцеловал тебя вчера.       Они оба это знали. Он знал, что она не забыла. Он хотел напомнить.       — Я не жалею, Сакура, — Казекаге низко произнес ее имя, и Сакура вмиг поняла, что никогда раньше оно не звучало так сочно. Но он, не дав ей до конца насладиться моментом, хрипло и коротко закончил. — И я хочу еще.       Гаара снова ее поцеловал.       Целоваться с Казекаге — этому ее не учили, и Сакура, уже много после, но никак не во время, много после она думала, что и не умеет, наверное, целоваться. И задавалась вопросом, умеет ли Гаара. Потому что во время поцелуя у нее не было никаких сил что-либо соображать. Словно поцелуй выталкивал собою реальность, отметая ее на фоновый план. Словно поцелуй и сам Гаара настолько заполнял ее собой, что не оставалось места ни для какой рефлексии. Полная дезориентация — вот все, что Сакура могла сказать про поцелуй.       Очнулась она, когда он дал ей отдышаться, легко касаясь губами ее виска. Он взял ее ладони в свои и дал себя коснуться. Под его напором пальчики Сакуры провели воздушные линии у его подбородка, ломаные линии у его ключиц, прямые и почти ровные — на шее.       Он касался ее виска, она — его крепких плеч, и когда он отстранился и посмотрел ей в глаза, она все касалась его и думала, что совсем не знает ни себя, ни его, и от этого ей должно быть страшно неловко, но еще более — просто страшно, но, на деле, она уже не чувствует стыда. Будто Гаара забрал его и выбросил в окно. И, на самом деле, от сложившейся неясной ситуации ей почему-то очень тепло и совсем не страшно.       Наоборот, ей кажется, что все правильно. Все удивительно правильно.       Казекаге все-таки оделся. Ястреб быстро доставил его вещи — конвертик на синей ленте.       Но с ее кухни Гаара не ушел. Заставил доесть омлет (а сам смотрел) и выпить чай (и взгляд не отрывал).       Отлично, решила Сакура, правитель Суны — твой личный диетолог.       Сакура думала, что он начнет говорить о них: о том, что произошло, о том, что произойдет. Однако рушить ее представления о будущем стало для Гаары обычным делом, так что и в этот раз все пошло не так, как ожидала Сакура.       Казекаге зачем-то заговорил о науке.       Ах да, она же все-таки врач. А то с такими выходными не сразу вспомнишь.       Первое, за что ухватилась Сакура: Гаара ненавидел дайме. Не той самой ненавистью, от которой расходятся коленки и подрагивают плечи, а той, что копится, как вода в колодце — медленно, по ложке в день.       Ненависть объяснимая, рациональная много страшнее кратковременных, пусть и чудовищных, вспышек гнева. Ненависть с опорой на систему взглядов и ценностей гораздо труднее изжить. У ненависти не должно быть почвы из логически выверенных убеждений, иначе она станет бесконечной.       Гаара ненавидел дайме и говорил об этом с невообразимой легкостью. О планах правителей он рассказывал, как о повадках котят. С полуулыбкой на лице, от которой у него самого был кошачий вид.       Гаара видел в дайме последних дураков, которым по несчастливой случайности всучили оружие, к которым приставили кукол и зевак, чтобы те только множили их глупость. Дайме должны благодарить Наруто и всех остальных шиноби за то, что они уберегли мир от погружения в вечную иллюзию. Однако дайме всего этого решительно не хотят понимать. В их узких лбах зародилась идея, будто шиноби и есть причина всех бед, ведь именно шиноби и развязали самые жестокие войны, а значит, шиноби необходимо обезвредить или усмирить.       — Так обезвредить или усмирить? — новое русло для разговора окончательно высвободило Сакуру из натянутых пут, что обвивали конечности во время прежних встреч с Казекаге. Как же меняется человек, стоит заговорить о делах!       — Ты знаешь, зачем им научные центры? — Гаара наклонился ближе. — Догадываешься, зачем им нужна ты?