Бесконечно не те обстоятельства

      Саске предполагал, что проведет день с Тен-Тен.       Саске надеялся повидаться с Сакурой, хотя так и не сообразил, что ей скажет. Не «привет», же? Ну как оно, работа?       Глупость.       Но случилась еще большая глупость.       Саске не ожидал, что проведет остаток дня с Казекаге.       Сакура сидела напротив все того же зеркала, и вместо расчески в руках вертелось ощущение, в голову лезло осознание себя как создания до неприличия наивного. А она ведь медик, ну да.       Или «да ну»?       Он бросил ее, и новое ярко-зеленое платье на ней шелестело летней свежескошенной травой, в то время как лицо ее по цвету приближалось к тому зеленому, которым обычно обозначают тошноту.       Сакура убеждала себя подождать еще минуту-пять-десять, а лучше — третий час. Сперва она смиренно вышагивала по квартире, не снимая босоножек на высоком каблуке, не позволяя себе задуматься, зачем только их купила. Она не раз подходила к холодильнику, чтобы заглянуть в календарь, будто она могла ошибиться, потому что даты вдруг выстроились неожиданным образом, и мировое правительство решило запустить на орбиту новое число — не 25-е, а всего-то 24,5. Сварганили нововведение для Сакуры, прямо в космосе и на коленке, чтобы у нее были еще одни сутки, а то, бедная, волнуется, еще и в обморок упадет прямо в ванной и в ванну, и это в новом-то платье.       Сакура хлопала дверью холодильника, как будто веером размахивала, меняла местами солонку и перечницу, трижды прибралась на рабочем столе, перебрала свою скудную косметику, вынула все волосы из расчески — оказывается, если постараться, заняться делом основательно, та снова может выглядеть, как в магазине.       Он не пришел и не позвонил.       И посыльного не послал, и не извинился.       Непозволительное число нервных клеток погибло зря: как медик и как женщина, Сакура была в ярости.       Она даже не отследила свой не самый близкий путь до дома Матсури и уж точно не заметила, что стоптала новые шпильки — от быстрой ходьбы по неровной дороге набойки мигом потеряли товарный вид, но Сакуре было плевать.       — Знаешь, у меня тут нет подруг… — выдала она, когда Матсури с неохотой приоткрыла дверь, — может, сходим куда-нибудь?       Сакура закончила предложение прежде, чем Матсури успела бы ее перебить. Матсури поежилась от вопроса или от холода — она стояла на пороге в легкой ночнушке — и спросила очень серьезно, будто ждала или предугадала столь бестактный визит в десять вечера, но все равно спросила вежливо:       — Прямо сейчас?       Сакура кивнула.       — И куда? Кинотеатры закрыты, — недовольно протянула Матсури, и стало очевидно, что тон выбран для проформы.       Медика настрой не смутил. Сакура готовилась поклясться, что вытащит Матсури из дома, пусть даже на собственной спине.       — Выпьем? — предложила она. — Бары еще работают.       Матсури собралась на удивление быстро. Прыгнула в джинсы, застегнула тонкую кофту на все пуговицы, кроме верхней, да еще и бар подходящий вспомнила, и быстрым шагом провела по улочкам одного из крайних секторов, до которого Сакура пока не добралась.       За стойкой они взяли шесть шотов на двоих. Заказывала Матсури.       — Ты для меня так вырядилась? — спросила она, рассматривая Сакуру, как товар, и не скрывая насмешки. — Я польщена. Жаль, не по адресу, — тут она любовно и нарочито широко огладила свой плоский живот.       — Матсури, — начала Сакура, — мне совестно, что так вышло. Я не при чем, но все равно…       — Что «все равно»?       — Странно все это.       Матсури хмыкнула. Сакура невольно отметила, что вышло почти на учиховский манер. Матсури уловила ее дрожь и сказала уже спокойнее, даже с улыбкой:       — Ты за меня не трясись. Это тебя сегодня бросили.       Сакура не нашлась, что ответить, только скользнула взглядом по сухой коже рук и по холодному стеклу, окрашенному то ли в бордовый, то ли в коричневый цвет крепкого алкоголя. Из-за приглушенного света и не разберешь.       Да неужели она ошиблась? И недавнее сомнение было верным, правдивым, и Гаара, действительно, сдал назад? Ему наскучило столь быстро?       Откуда она знает, что быстро, может, месяц-два и есть самое «нормальное», естественное, пусть и непривычное такой, как она? Влюбленной годами.       Так быстро. А разве у нее были долгие отношения? Разве у нее были отношения?       Дружеские не считаются, односторонние — тоже. Последние можно благополучно выстраивать хоть всю жизнь: посмотрел — делиться радостью, не посмотрел — делиться грустью. Оба варианта — делиться только с собой.       Недавний пациент, шумно справивший восемьдесят, бойкий и знаменитый своим криком в 4 октавы, постановил, когда Сакура меняла бинты: «Односторонней любви не бывает».       Мужчина слишком стар, чтобы ему не верить.       Просто она снова влипла в историю, а та сбежала, не развернувшись вширь, и плавает теперь Сакура одна в этом карамельном киселе, в тягучей нуге, отдающей болотом. Прополоскать бы не горло, а себя.       А, может, что-то экстренное случилось? Внезапное и опасное? Он все-таки казекаге, ему не кошек с деревьев спускать, а целую деревню на себе держать. Подхватывать, а то потонет в песках.       Без Гаары реальность их всех замурует.       И не успел он отправить птицу, и носится по деревне, калечит невидимых врагов. Или решает мировые проблемы в кабинете. На улице похолодало, а окна у него там продувает, и старейшины кряхтят свое невразумительное и не особо полезное прямо над головой. Лезут в уши шепотками, и не до Сакуры ему.       А она развлекается, вместо того, чтобы помочь.       И о чем она думает? Думает ли она?       — Думаю, у тебя склонность тянуться к проблемным. Синдром жертвы — такое психическое свойство. Или расстройство. Но лучше без оценок.       — Психическое? — переспросила не уловившая мысль Сакура.       — Свойство мозга, — уточнила Матсури. — Ты же из нас самая умная, вот тебе и скучно, и влюбляешься ты в страдальцев.       — Ставишь мне диагноз. Самой не смешно?       Песчаная отрицательно покачала головой:       — Нет, ты меня с собой в один ряд не ставь. Гаара-сама мне в душу прежде не плевал и убить меня не пытался. Я потому и влюбилась в него, что он спокойный и мудрый, что он защищает, но не бахвалится, что он победил демона внутри и сделал это гораздо раньше твоего Саске, между прочим.       — Не моего Саске, — прошептала Сакура.       Матсури ее ответа не расслышала, или не постаралась, или сделала вид:       — Гаара-сама поддержал меня, дал поверить в собственные силы, дал работу, в конце концов, а мне деньги знаешь, как нужны были? Очень. И нам было так легко рядом, про такое обычно говорят: правильно. Рядом с ним мне не надо притворяться никем другим, мне казалось, что Гаара-сама меня принимает…       — Прости.       Сакура не понимала, за что именно извинялась, но сердцем знала, что извиниться необходимо — это была потребность.       — За что? — озвучила ее сомнения Матсури. — Ты не при чем, я же говорю: мне казалось. Мне казалось, а на деле — нет. Знаешь, это даже не описать. Вот чем я плоха — я же понимаю, к счастью, я уверена, что дело не во мне и не в нем. Я чувствую его настроение, ловлю желания, завариваю кофе, как он любит, могу выстраданные выходные просидеть над бумагами и ничем не выдать усталость, работать с ним в полной тишине, как ему удобно. Он работает, не обращая внимания ни на что, словно тишина поселилась в нем самом и идет изнутри. Я очень старалась не обременять, но быть нужной, незаменимой. А что сделала ты?       Сакуре нечего сказать. Она покосилась на Матсури, которая вела пальцем по стеклу давно опрокинутой стопки. Будто наворачивала круги на льду. Когда Сакура была на миссии в Стране Снега, она очень хотела прокатиться на коньках и несколько раз неуклюже упасть, но тогда не вышло, времени не хватило.       Времени не хватает ежесекундно, ежедневно, из года в год. Сакура даже не сможет сказать по памяти, сколько же ей было на той миссии, обязательно ошибется в месяцах.       — Это довольно неприятно, но встречается не так уж редко, — продолжала Матсури. — Просто «нет». Прости, но нет. Я не знаю, почему, но нет, вот так. Не отзывается, не откликается, не гложет, не болит. А у меня болит.       — А Канкуро? — выдохнула Сакура, и только после поняла, что спросила. Стало стыдно. Жгучий перец застрял где-то в горле и его расчесал. И не проглотить вот так быстро, наперегонки с ментальной обработкой, пока не наступило осознание.       Обрушилось, что бывает просто «нет».       Как в случае с Саске.       И кто тогда виноват?       Их, что, ремнями к кроватям привязывать? Особо буйный пациент моей души. Поздравляем, вам выпала честь, отдельная палата номер 6.       — Ты ведь ничего для него не сделала, — напомнила Матсури. — Да, ты немного подлатала его, участвовала в спасательной миссии, помогала Чие-сама, — перечисляла она, катая стопку по барной стойке, словно та — миниатюрный бочонок. Не уронить бы.       Сакура внутренне со всем согласилась. Не поспоришь. Она же и не стремилась сблизиться с Гаарой, напротив, сторонилась его. Не самые теплые воспоминания из детства отучили ее лезть ко всем со своей дружбой. Сакура до сих пор боялась быть отвергнутой и не в одной только любви. А быть отвергнутой тем, кто едва не уничтожил тебя в своей самой смертоносной форме…       Чтобы лезть к нему, нужно быть в нетрезвом состоянии, к которому у Сакуры почти иммунитет: насмотрелась в больнице плюс натренировалась с Цунаде. Насмотрелась на Цунаде. Та при всей красноте и горячности немыслимым усилием воли сохраняла достоинство, чтобы там ни происходило вокруг.       — Ты же спасла Канкуро. Могла бы спать с ним, — прервала ее размышления пьяная Матсури. — Ну почему ты не с ним? — она повернула голову и посмотрела на Сакуру полузакрытыми глазами, хмельным взглядом, в котором без труда обнаруживался не сарказм, а упрек, отчего последнюю обдало морозом.       Матсури не соображала, что говорит, или, наоборот, соображала слишком хорошо.       Пьяная, она была бесстрашна.       А ведь это Сакура собиралась напиться.       Вместо чего, ее окунули в грязь, да и оставили возможность оглядеться, оценить, так скажем, положение.       Положение было незавидное.       Походило на наказание свыше — не надо было идти к Матсури. И что она хотела получить от нее?       С виду Матсури казалась легкой — она была на сантиметров шесть ниже Сакуры, живот еще не выдавался. Матсури оставалась жилистой и костлявой, так что Сакура взвалила ее себе на плечи, взяла под коленки. Матсури обхватила Сакуру за шею и засопела ей в правое ухо. Сакура взмолилась: только бы не задушила во сне. Хватка у Матсури — крепкая, вряд ли Канкуро от нее сбежит.       Хватка у Матсури — крепкая, но не для Гаары, потому что Гаару силой не победить: он воюет на территории духа. Хватит ли духа у Сакуры вытерпеть то, что он ей готовит, что готовит ей Суна, так бесконечно не похожая на родную деревню, где разгуливаешь вольготно, потому что и самое жуткое — близкое, знакомое. Практически дорогое, ведь свои черти милее.       Один из чужих чертей сейчас висел на ней, и Сакура молилась, чтобы дверь осталась незаперта, чтобы Канкуро оказался дома: чинил марионетку под звук телевизора, под запах покупного рамена. «Матсури готовила так себе», — пожаловался он как-то при Сакуре.       Может, она готовила так себе конкретно для него?       Канкуро дома не остался, дверь оказалась заперта. Ключи Матсури не взяла, под горшком с цветами они не лежали. Тут, вообще, наблюдался дефицит цветов. Новое платье Сакуры использовалось совершенно не по назначению. Покупка не оправдала себя.       Вернут ли ей деньги? Возможно.       Вернут ли ей вечер?       Сакура надеялась, что у Гаары есть оправдание. Ей было тяжело нести заснувшую и с каждой секундой набирающую вес Матсури, а думать, что Казекаге просто позабавился от скуки — просто невыносимо. Сакура бы сломалась прямо посреди дороги, на одной из тех узких улиц, по которым Гаара вел ее, сцепив их пальцы, увлекая за собой, направляя, даже когда она освоилась и больше не терялась.       Неужели теперь, вот так быстро, изменилось незаметное, незначительное, упущенное, и он, другой и чуждый, как остальные местные, уже не боится ее потерять? Ему все равно, что она выскользнет и заплутает? Неправильно это, ей же хочется довериться, ей только дай повод открыться нараспашку и выпустить наружу все ноющее, неназванное, о чем мечталось годами.       Чтобы отдать свою любовь в полной мере, нужно, чтобы — хотя бы частично — кто-то принял ее. Иначе сделка сорвется, погрузка собьется, и будут ящики с ее нераспакованными чувствами дрейфовать в ожидании берега, а до берега может быть очень далеко. А если их планета — сплошной океан?       А вдруг Сакура не успеет?       Гаара едва успел: он отвел удар, когда искрящаяся ладонь Учихи была почти у лица, а песчаная броня уже заметно потрепалась. Оба восстанавливались — Гаара спиною привалился к стене, а Саске распластался на шершавом искусственном покрытии. Их полигон сверху выглядел как один сплошной булыжник, накрытый стеклянным куполом. Саске раскинул руки — здоровую и не очень — и поглядел на небо, которое казалось то черным, то темно-синим, будто на черное накинули темно-синюю сеть. Когда оно потемнело, Учиха не уловил.       Казекаге был достойным и честным соперником, и у Саске не было никакого желания ему вредить, да и по прибытии в Суну ничего подобного не замышлялось, вот только, как вести себя, Саске решительно не понимал.       Что ему делать дальше? Восстанавливать клан? Отстраивать квартал? Яблоню посадить? Или Сакуру? Посадит он в землю Сакуру, прорастет она, зацветет — сентиментальнее некуда.       Как ему жить? Как все? А как правильно? Все живут одинаково, но по-разному, а понятие «норма» исчезло из жизни Саске лет в пять, и с того времени он и не представляет, каково это — жить нормально. Прежде он частенько воображал — еще в Конохе, до ухода к Орочимару — но насколько близок или далек он был к чему-то верному, от чего-то ложного, этого он не знал.       Его товарищи по команде «Така» озвучивали крайне сомнительные представления о семье. Казекаге, глубоко дышащий в каком-то метре от него, имел брата и сестру, но полноценной семьи лишился таким же ребенком. Интересно, захочет ли он создать свою? И с кем? Догадка выглядела аляповатой, абсурдной, алогичной и еще много чего на а-, но, тем не менее, она вертелась на языке и все ждала, когда же с него соскочить да прямо в воздух. Саске не мог озвучить свой вопрос.       Ведь если Сакура его больше не ждет, то кто у него останется? Если его никто не ждет, то где доказательство, что он живет? Живет, а не существует. Если задуматься, Саске всю жизнь именно существует, но прежде его это почему-то не столь волновало, как сейчас.       «Мирное время уничтожает изнутри», — подумал Саске, наблюдая за полюбившейся звездой, воображая, как она, отбившись от остальных, пролетит по небу к нему, упадет куда-то за пазуху, да так и останется лежать там.       — Я собираюсь жениться, — сказал Гаара.       Уточнять не требовалось.       — Она знает? — глухо спросил Саске.       — Узнает.       Логично. Узнает.       — Согласится? — Саске вздрогнул из-за того, что сухой ночной воздух обжег его легкие.       Казекаге ответил буднично:       — Я сделаю все для этого.       — Гаара, — позвал Саске, выпрямляясь. Он сел и по привычке, так раздражающей многих — это ему было известно, — по привычке сцепил ладони, и теперь одна сминала другую, а локти упирались в колени. — Гаара, — повторил он устало. — Я не смогу ее отпустить. Женись не сейчас.       Саске замолчал. Опустил голову, обхватывая ее ладонями, оттягивая волосы назад.       Гаара взглянул на него и вспомнил покрытое проклятой печатью лицо: Саске был в его списке, и мелькала та самая мысль, но Саске был слишком проблемным. Да и Сакура подходила куда больше.