Время для Годзиллы

      Ойкава странный.       Не как обычно, типа «странный со странными неуместными шутками и надоедливый», а в самом плохом смысле. Когда Иваизуми оборачивается, а улыбка на, казалось, знакомом лице трескается, обнажая настолько серьёзные и невыносимые эмоции, что страшно.       Сначала Хаджиме не замечает это, но когда обращает внимание на самом деле первый раз, он видит все предыдущие случаи, странности, изменения.       Изменения.       Иваизуми решает звать эти происшествия «изменениями».       Первый раз он замечает это во время игры. Его внимание сосредоточено на площадке, каждое движение вокруг отдаёт ветром на коже, поэтому, когда Ойкава оказывается в совершенно другом углу, чем секунду назад, Иваизуми чувствует это каждым мускулом. Там нет бега, нет быстрого дыхания от смены позиции, только злая ухмылка перед подачей.       Мгновение назад Ойкава только шёл к углу. Иваизуми клянётся в этом собственной жизнью.       Игра заканчивается хорошо, они все расслабленны и идут домой с победой в костях. Это такое приятное чувство, укоренившееся в самой их сути, что его каждая волна ослабляет их бдительность, возвращает в волну эйфории. Иваизуми почти забывает.       Но ночь длинная, путь до дома — тоже, и тишина хорошо прочищает голову.       — Как ты так быстро переместился? — спрашивает он, и Ойкава замирает. Быстро берёт себя в руки и с притворной улыбкой поворачивается, чуть склонив голову вбок.       — Что ты имеешь в виду, Ива-чан?       — Ну, — Иваизуми не меняется в лице, пытается не придавать всему происходящему значения, отводя взгляд, — тогда на поле. В один момент ты в одном углу, в другой — в другом, хотя я даже не моргал.       Ойкава хмыкает. Хмыкает, как самый настоящий засранец, и растворяется в воздухе.       — Так? — спрашивает он с другой стороны с противной ухмылкой. Иваизуми не пугается, только потому что ожидает этого. — Ну, Ива-чан, тебе надо меньше моргать.       Иваизуми не моргал.       — Как хочешь, — говорит он и отпускает, потому что почему нет?       Следующий заметный раз случается во время перемены. Иваизуми страхует на всякий пожарный за углом, ожидая, пока очередная девчонка признается Ойкаве в любви. Страховка заключается в пристальном слежении, потому что, как бы Хаджиме не насмехался над эго Тоору, один раз случилась сумасшедшая девчонка с очень крепким маникюром и маниакальными наклонностями, так что вот они здесь.       В один момент девочка наклоняется вперёд, пока Тоору смотрит куда-то вбок от неё, где пробежала кошка, а в другой — Тоору на два шага позади, девочка почти падает и смущённо смотрит в пол, не понимая, что происходит.       Ойкава уходит оттуда быстрым шагом. У него напряжённые плечи, слишком прямая спина и слишком острые локти, будто он готовится ударить кого-то сзади. Иваизуми ничего не говорит, только забирает конверт и кидает в мусорку. Ойкава благодарно улыбается.       Иваизуми понимает, что Ойкава не использует изменения (или телепортацию, но когда даёшь такое название тому, что не понимаешь, это кажется ненастоящим и странным, так что Иваизуми оставляет «изменения») на волейбольной площадке. Если он падает, он падает. Если они проигрывают, они проигрывают. Иваизуми гадает, почему Ойкава использовал изменения тогда, в первый заметный раз.       Третий раз Иваизуми замечает это в сущей мелочи: они идут возле дороги, когда Ойкава как-то странно дёргается и резко останавливает друга за руку, хмурясь. Они стоят там, как настоящие придурки, и Иваизуми не бесится только потому, что знает, что это что-то значит. Через долгие пять секунд проезжает грузовик, обрызгивая фонарный столб из лужи.       Серьёзно, что ли.       — Ты идиот? — Иваизуми спрашивает на полном серьёзе.       — Но я же забочусь о тебе, Ива-чан! — Ойкава притворно стонет, и Иваизуми вырывает руку, желая, чтобы щёки не были такими же красными, как он ощущает.       Четвёртый раз случается перед итоговыми экзаменами, когда Иваизуми вздыхает полной грудью, пять минут назад попрощавшись с Ойкавой и молясь, чтобы вопросы по биологии были приемлемы. Тоору оказывается за спиной совершенно внезапно, настолько, что Иваизуми вздрагивает и по-настоящему вскрикивает на высоких частотах, даже не стыдясь этого.       — Какого хрена!       — Ива-чан, — Ойкава тяжело дышит, — а равно т. Запомнил? У тебя всё получится. А равно т! — повторяет он на прощанье, уже убегая.       — Какого чёрта? — задаётся вопросом Матсукава рядом.       Иваизуми не понимает ровно до того момента, когда паника нападает на его дыхательную систему в момент переворачивания листа, но через пару секунд он видит задачу с вопросом «Сколько процентов тимина в этой молекуле?». Грёбанный аденин уже дан в задаче.       Иваизуми еле сдерживает смех, потому что любой бы запаниковал на такой задаче, не понимая, почему решение уже может быть давно в условиях.       Выйдя из кабинета, Хаджиме подавляет в себе импульс найти кабинет Тоору, дождаться его и поцеловать. Никому не нужны эмоциональные переживания после экзаменов.       (он всё равно дожидается идиота с огромной улыбкой на лице, а затем сильно хлопает по спине, выбивая воздух из чужих лёгких и наслаждаясь этим.)       Иваизуми выбирает спортивную медицину и США, когда Ойкава покупает билет до Буэнос-Айрес. У Хаджиме хороший английский, а в США хорошее обучение.       (иногда Иваизуми испытывает эфемерную боль в колене, просто смотря на Ойкаву; он задаётся вопросом, почему тогда Тоору ничего не сделал, чтобы предотвратить это, и пугается ещё больше того, что должно было произойти на площадке в то первое заметное изменение.)       Они вместе покупают билет для Иваизуми до Сан-Франциско. В зажатых плечах Ойкавы есть немного вины, но в глазах блеск гордости больше, чем в глазах их матерей. Может быть, поэтому. Поэтому нет изменений.       Понимание, что на самом деле что-то не так, приходит к Иваизуми, когда Ойкава появляется перед ним прямо из воздуха в зоне ожидания аэропорта. Весь заплаканный, уставший, почти мёртвый на ногах, он смотрит на Иваизуми, будто видит призрака и ангела одновременно, и это пугает Хаджиме.       — Не лети, — хрипит Тоору. — Пожалуйста, ты не можешь, просто... нет.       Иваизуми сдаётся. Он никуда не летит. Сдаёт билет и сдаёт своё будущее вместе с ним. Учёба в США растворяется, как дымка, прямо на глазах.       Ойкава покупает там же билет в США на самолёт через три дня, чтобы Иваиузми успел заселиться в общежитие. Всё это время Иваизуми молчит, потому что смотрит. Изменения никогда не были настолько заметными, но в этот раз ему страшно: у Ойкавы на запястье уродливый шрам, которого не было три часа назад, когда они прощались, кожа будто потеряла остатки загара, и щёки впалые. Действительно впалые. Даже мышечная масса совсем не так, плечо под ладонью костлявее.       — Так что это? — спрашивает Иваизуми, когда они выходят из аэропорта, потому что игнорировать больше невозможно.       Ойкава только мотает головой.       Самолёт, в котором должен был лететь Иваизуми, разбивается при посадке. Хаджиме узнаёт об этом, когда пролистывает ленту новостей, лёжа в постели Ойкавы с утра, пока тот храпит под боком. Иваизуми не смог вернуться к родителям домой с оправданием «Ойкава попросил не лететь, поэтому я не полетел».       Хаджиме не дышит несколько секунд, перечитывая заголовок десять раз, а затем соскальзывает с кровати и уходит на кухню, чтобы позвонить родителям. Те рыдают в трубку и постоянно повторяют «Спасибо Тоору, спасибо ему» как мантру.       — Что это? — спрашивает Иваизуми серьёзнее со скривлённым лицом, ощущая, что должен быть мёртвым, но сидит перед сонным Ойкавой, гадая, приготовить омлет или яичницу. Всё так неправильно.       Ойкава только расплывается в улыбке, когда видит Иваизуми перед своим лицом.       — Ты должен мне объяснение, — повторяет Хаджиме.       Ойкава вздыхает.       Они идут на кухню и заваривают чай, пока Иваизуми делает омлет. Ойкава пытается проснуться, всё время посматривая на друга краем глаза исподлобья, будто это нельзя заметить. Когда омлет почти готов, тишина начинает бесить Хаджиме на полном серьёзе.       Он смотрит на Тоору. Тоору смотрит в ответ и притворно вздыхает.       — Я могу отматывать время назад, — просто говорит он, протягивая руку к тарелке с едой.       Так что Иваизуми должен был быть мёртв.       Ох.       Ладно.       Он хорошо с этим справляется: ставит тарелку перед Ойкавой и садится рядом за стол, даже съедая четверть своей порции, прежде чем ощутить подступающую к глотке желчь. Отодвигает тарелку и смотрит на собственные сложенные руки.       Он должен быть мёртв. Он не мёртв. Конец истории.       Иваизуми делает несколько глубоких вдохов-выдохов, прежде чем резко повернуться к Ойкаве и спросить серьёзным тоном:       — Как это работает?       Ойкава ухмыляется, в глазах искрится чистое засранство, когда в следующее мгновение он оказывается у раковины с пустой грязной тарелкой в руках, а через вдох — с чистой и протёртой.       — Я могу отмотать время вокруг себя, но предметы, которые я держу, остаются в таком же состоянии у меня в руках; я сам остаюсь в таком же положении, в котором начинаю отматывать время... — он на секунду задумывается, подняв глаза к потолку, будто там должен быть ответ. — Время как бы реально идёт назад вокруг меня, будто перематываешь плёнку, но при этом я на месте. Поэтому надо делать это в безлюдных местах или только тогда, когда я знаю, что через меня никто не пройдёт или проедет.       Это... на удивление, это имеет смысл.       Изменения — это на самом деле путешествия во времени.       Боже, это имеет так много смысла, что Иваизуми не знает, с чего начать.       — Ты не удивлён, — голос Ойкавы почти обиженный.       — Только идиот не заметит того, что ты делаешь, — Иваизуми насмешливо фыркает, и Ойкава надувает щёки. — На что это похоже?       Ойкава сменяет гнев на милость.       — Это... как щекотка внутри и находится в перемотанном дивидишнике одновременно. Но перемотка на большее время заставляет меня хотеть выблевать внутренности, так что я стараюсь этого не делать.       Иваизуми упорно не вспоминает свою смерть. Нет, спасибо.       — Почему ты из-перемотал время на площадке?       И хотя вопрос не конкретный, даже не с обозначением, в каком году это было, Ойкава становится похож на выбеленную простынь. Пальцы на тарелке напрягаются — ещё немного, и будет звон разбитого стекла, — а чужие глаза метнулись куда-то на спину Хаджиме.       Тоору удивительно растрачивает свою способность на жизнь Хаджиме.       Внутри есть этот странный порыв, и кровь стучит в ушах, когда Иваизуми поднимается на ноги, чтобы в следующее мгновение вырвать тарелку из рук Ойкавы. В этом кажется что-то не так, и шум в ушах стихает быстро. Иваизуми хмурится, но отпускает это.       Он летит в США. Ойкава — в Аргентину. Они переписываются каждый день, отсылают тупые селфи и забывают о том, что кто-то из них должен быть мёртв. Но в сообщениях лейтмотивом скользит несказанное и украденное, Иваизуми уверен, что украденное, потому что через сообщение Тоору кажется виноватым.       Хаджиме раздумывает, что на самом деле хотел сделать тогда на кухне, когда понял, что должен быть мёртв, но дышит рядом с Тоору одним воздухом.       Расстояние кажется неважным и разрушительным одновременно. От тотального одиночества Иваизуми впадает в растерянность, хотя и заводит друзей в университете. Время летит вперёд незаметно, и в этом есть небольшая ирония.       Они встречаются в Японии на зимние каникулы. Ойкава в принудительном отпуске, поэтому оказывается дома первый. Иваизуми жаждет ощутить напряжение между ними, но этого не происходит. Происходит другое.       Не так сложно понять, что Ойкава делает, особенно когда знать, куда смотреть. Вот Ойкава обнимает его в аэропорту, обнимая за плечи, а в следующий миг его руки уже оказываются на спине, на самом деле не смещаясь. Просто оказываясь там.       Затем Ойкава стоит на шаг дальше, чем стоял изначально, и в глазах то самое надломленное, что обычно не стоит видеть другим людям, но Иваизуми чертовски знает, куда смотреть.       Потом их руки разъединены, когда до этого были сцеплены во время прогулки по парку. У них так редко бывают моменты вместе, что Иваизуми видит всё, обращает внимание на каждое изменение.       А ещё Иваизуми помнит, что живёт в одолженное время.       Тогда, во время рождества после очередного изменения, Иваизуми, сжимая стакан горячего шоколада в руках, говорит:       — Знаешь, у меня в последнее время такое странное чувство...       Ойкава ещё ничего не подозревает, поэтому продолжает улыбаться, наслаждаясь рождественской тишиной и редким снегом. На улице хорошо, но дома наедине — тепло, безопасно и дышится легче, чем обычно. В воздухе аромат корицы, глинтвейна, немного алкоголя и украденных признаний.       — Какое именно? — уточняет Ойкава.       — Как будто всё двоится, — когда Тоору замирает с прилепленной улыбкой на лице, Хаджиме знает, что попал в точку. Чёрт возьми, да. Кто же знал, что это сработает. — Как будто я вижу то, что не происходило? Будто посреди дня засыпаешь, открываешь глаза и всё ещё во сне.       Тоору нервно хмыкает, отводя взгляд.       Академики, дайте оскар Иваизуми, он заслужил больше, чем ДиКаприо.       Хаджиме мысленно хлопает себя по голове в качестве награды, ожидая ещё каких-то слов. Слова не следуют, потому что Ойкава на личном фронте — тот ещё трус. Что забавно и странно одновременно.       По общему признанию, есть только несколько причин, почему Ойкава будет отматывать время для вселенной лишь на пару мгновений рядом с Иваизуми, и это не автомобильные катастрофы или неудачно вывернутая лодыжка. Но Хаджиме хочет, чтобы Тоору сам это сказал. Посмотрел в глаза, не перематывая время, и сказал уверенным голосом.       Иваизуми задумывается, сколько признаний и поцелуев украл для себя Тоору, оставив для него, Хаджиме, абсолютную пустоту и нереальность возможной реальности. Это вроде как расстраивает, потому что Иваизуми хочет отреагировать на это.       Секс по скайпу — наверняка то ещё дерьмо, но Иваизуми как-нибудь справится.       Он улыбается собственной шутке, когда Тоору поворачивается к нему с горящими глазами и вдыхает глубоко, чтобы сказать.       Иваизуми знает, что это станет прошлым, и поэтому счастлив.