rapture

С того самого дня, когда Тони увидел это лицо в серой, замызганной толпе прихожан – с того самого дня он знал, что попадет в Ад. Потому что в Библии сказано: не прелюбодействуй. И если ты посмотрел на ближнего с вожделением, ты уже прелюбодействовал с ним в сердце своем. В таком случае, сердце твое становится похоже на двуспальную кровать в одном из мотельных номеров, где ночуют продажные женщины и алчные мужчины. Кровать, залитую семенем, потом и грязью. Тони искренне верит в Господа, но считает его редкостным говнюком. Потому что только редкостные говнюки придумывают заповеди, которые нарушить легче, чем соблюсти. Потому что каждый раз, когда Тони видит, как мальчишка молится, он представляет его стоящим точно так же – на коленях, – перед ним самим. А еще Тони искренне верит, что Ад для него не будет таким страшным, потому что его наказание – здесь. Сигареты уже дерут горло. Четки тонут в водке, разведенной с водой, а каждый из прихожан считает, что пастор просто обязан помочь ему. Будто бы Тони всесилен. Будто за его собственные грехи он не будет вертеться на гигантской жаровне до конца дней своих. Все вокруг провоняло ладаном, воском и солью. После двух бутылок виски накануне вечером дыхание превращается в пытку. Тони знает, почему его все еще не заставили покаяться и не выгнали из церкви взашей. Знает, поэтому кладет в подсобке руку на широкую талию главной сестры Оливии и целует ее в шею. Так устроен мир: похоть нужна даже тем, кто от нее отрекся. Сестра краснеет и обещает поговорить со старшим пастором. Соглашается, что перегар Тони – из-за бокала воскресного вина, а покрасневшие белки глаз – от усердных молитв по ночам. Тони называет ее святой и с благодарностью шлепает по мягкому бедру на прощание. Старк думает, что дальше зайти уже просто невозможно, но затем видит это лицо в толпе, и все идет прахом. Этот мальчишка, который сначала показался ему Ангелом Божьим, теперь снится Тони каждую ночь. С кровью на кудрявых волосах и с длинными пальцами на шее проповедника. С сияющим пьяным взглядом и оголенными ключицами. У Дьявола нет черной шерсти, копыт и рогов. У Дьявола молочная кожа, ореховые глаза и мальчишеская улыбка. Каждую встречу на службе, держа за руку женщину, Питер вежливо здоровается и называет его отцом Энтони. Тони про себя называет его Сатаной. Старку хочется удавиться за собственные мысли. Он слишком занят замаливанием собственных грехов, чтобы позволить мальчишке стать одним из них. Старк не считает себя пророком воли Божьей, но думает, что последний просто смеется над ним. Потому что когда пастор, отойдя от убийственного похмелья, вновь принимается за свои обязанности, к нему в исповедальню приходит он. Садится на стул, поправляет полы рубашки. Говорит: — Здравствуйте, падре. В тесноте кабины их разделяет только дубовая решетка. Сквозь узкие щели Старк может чувствовать запах его кожи. Его дыхание. Тони неосознанно кладет руку на собственный пах. Мальчик говорит: — Падре, я согрешил. Тони кажется, что сквозь прутья он чувствует дыхание самого дьявола. — В чем же? — Я смотрю с любовью и вожделением на слугу Господа нашего. Я думал о грехе в стенах этой церкви. И занимался рукоблудием ночью. Старк чувствует, как по спине бегут мурашки. Он знает. Парень знает, кому он исповедуется. Знает, на что идет, упиваясь собственной смелостью. Тони выходит из кабины и рывком распахивает вторую дверцу. Мальчик вздрагивает, поджимает губы от страха. И смотрит. Огромными, блестящими глазами. Детскими. Невинными. Как олененок, попавший в капкан, и только Тони видит, что в огромных черных зрачках полощется тайное. Постыдное. с любовью и вожделением на слугу Господа нашего. Старк сверлит взглядом, дышит тяжело и вязко. Мальчик робко поднимается с места, подходит запредельно близко. Тони не сопротивляется, когда тот кладет руку ему на шею и неумело целует. Слава Богу, в церкви в такое время уже никого нет. Потому что сказано: если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело было ввержено в геенну огненную. У Питера рюкзак, набитый учебниками, кудрявые мягкие волосы и бездонные глаза. В них – все. Любовь к жизни, к Богу и одному пропитому священнику. У Тони идеально выглаженная черная рубашка, мешки под глазами и отверстие в Библии, специально вырезанное под пачку желтого кэмела. Он не хочет тащить Питера на дно, выходить за рамки. Но затем вспоминает, что его в них никогда и не было. Питер прибегает в его деревянную церквушку каждый вечер. Конечно, после того, как выучит все уроки. После того, как поцелует свою тетю в щеку и пообещает вернуться не поздно. Прибегает, садится на колени к Тони и рассказывает, что сотворил за сегодня хорошего, а что плохого. Рассказывает, как тетя хвалит его за любовь к Богу и святым местам. Как тетя учит его, что покаяние – это свобода, а ложь и рукоблудие – грех. Тони вылизывает его рот, шею, ключицы и думает, что вот он. Его первый шаг к геенне. Ведь ни один из членов его не совращает его разум – он весь, от головы и до кончиков пальцев в начищенных ботинках – он весь в этом парне. Тони заучивает с ним молитвы за отпущение грехов, учит его курить взатяг и рассказывает, как правильно играть с собой пальцами. Мальчик слушает, запоминает, кивает между охами и вздрагиваниями, пока пастор прокладывает влажную дорожку поцелуев от груди и до низа живота. Пока Тони берет себе то, что Питер не отдавал еще никому, и даже больше. Берет в себя его доброту. Его розовеющие щеки и стыдливо опущенные веки, когда тот сам запускает ладонь пастору под пряжку ремня. Он целует его плечи, вздернутый нос в маленьких веснушках и длинные тонкие пальцы, сигарета между которыми смотрелась чужеродным телом. На следующий день мальчик придет снова, кутаясь в свитер с горлом, а на плечах принесет с собой десятки багровых меток. Однажды Питер назвал их стигматами и спросил, может ли Тони сложить из них свое имя на его коже. Он говорит: ты святой, Тони. А затем отсасывает ему в машине пастора, пропахшей бензином, табаком и пивом. Говорит: я люблю тебя, Тони. А затем рыдает у него на руках после того, как компания местных хулиганов толпой избивает его. Кто-то из уличных псов заметил, сколько времени мальчик проводит в компании проповедника, запираясь на замки, и решил отучить его от привычки ложиться под взрослых мужиков. Днем Тони смывает кровь с русых кудряшек Питера, а вечером напивается в стельку в баре и избивает всю найденную шайку до полусмерти. Наверное, это и есть то самое. Очищение. Вознесение – его Старк чувствует, пока двигается глубоко в мальчишке, а тот хнычет и выстанывает его имя. Потому что Тони больше не нуждается так сильно в алкоголе и опиуме. Потому что Тони больше не считает себя стереотипным пастором-извращенцем, а Питера – Дьяволом, посланным ему за грехи. Скорее, призрачным шансом на спасение. Потому что Тони знает: когда-нибудь Питер поймет, в какую грязь затянул его пастор. Когда-нибудь он уйдет замаливать грехи в настоящую церковь, где проповедник не крутит косяки из страниц Завета и не целует шестнадцатилетних. И Старк не будет его останавливать. Потому что сказано: не прелюбодействуй. И если ты смотришь на ближнего с вожделением, ты уже прелюбодействуешь с ним в сердце своем. И, когда Тони в тот самый день увидел лицо Питера в толпе прихожан, он возжелал его так сильно, что сердце его стало подобно пресловутой мотельной кровати, но с одним исключением: простыни на ней были абсолютно чисты. И когда Питер спустя год понимает, что молиться нужно на коленях, но не в спальне, и что пастор перед ним совершенно неправильный, он говорит: — Ты убежишь со мной? И Тони пытается понять, чем же заслужил то самое спасение.