Прозвища

— Как-как, ты говоришь, тебя зовут? В это лето случился необычайный урожай лютиков — поляна пестрела желтыми цветочками, создавая удивительный контраст с яркой зеленой травой. Юлиан, молодой преподаватель Оксенфуртской академии, как раз решил сбежать от дел и прикорнуть под раскидистым тенистым деревом с бутылкой водки, и совсем не ожидал, что его уединение нарушит эта золотоволосая девчонка-студентка, которая сейчас так неуважительно обратилась к нему на «ты», да еще и руки в боки уперла, точь-в-точь как сердитая женушка, что застукала благоверного за распитием горячительного. Имени ее Юлиан не помнил — он вообще благополучно забывал имена студентов, даже красивых девушек — не рассматривал он их, как женщин, маленькие еще, а значит, и то, как их зовут, запоминать не стоило, только голову зря забивать: их вон как много, а он — один. — Ты забыла? — устало спросил трубадур. — Юлиан Альфред Панкрац, виконт де… — Ужасно! — прервала его блондинка, решительно плюхаясь рядом с виконтом на траву и скрещивая ноги. — Невозможно запомнить! Юлиан устало прикрыл глаза. Вот же свалилась на его голову — и не пофлиртуешь с ней даже, не будет же он совращать малолетних. Сколько ей там лет, шестнадцать, семнадцать? — Не поделишься? — спросила блондинка, кивнув на бутылку водки. — Еще чего, — проворчал Юлиан. — Самому мало. Ему-то не было жалко, но спаивать малолетних девушек тоже было как-то некрасиво и с его неписаным кодексом чести не вязалось. Вопреки его ожиданиям, после отказа девица не ушла, а стала срывать растущие вокруг лютики и плести из них венок. Юлиан присмотрелся к ней — красивая, очень даже красивая. Как куколка. Ладная, точеная фигурка, длинные золотистые волосы, и глаза… О, таких глаз Юлиан не видел раньше никогда. Такие голубые, такие яркие — как драгоценные камни. Эх, если бы он был помоложе — точно не упустил бы шанса и приударил за такой красавицей. Юлиан отхлебнул водки прямо из бутылки, и надвинул шапочку на глаза, решив, что рано или поздно девице надоест его общество и она уйдет к кому-то более интересному — но девица никак не уходила, а солнце так пригревало, и птицы так уютно пели в древесной листве, что Юлиан, успевший приговорить до прихода студентки полбутылки, не удержался и задремал. Всего на пару минут — а проснулся от того, что шапочку сняли с его головы, а вместо нее нахлобучили что-то другое — венок из лютиков. — Эй! — возмутился виконт, встречаясь взглядом с этими прекрасными глазами, что рассматривали его лицо. — Что ты… — Лютик! — решительно сказала девица. — Чего? — удивленно заморгал трубадур. — Ты о чем? — Красивое имя, — пожала плечами блондинка. — Тебе разве так не кажется? Коротко и ясно. И более приятно для слуха, чем Юлиан Альфред и бла-бла-бла. Это называется «псевдоним». Или прозвище. Ну красиво же, правда? — Красиво, — согласился виконт, думая, что девица в чем-то права. Трубадур по имени Юлиан Альфред Панкрац звучит не так емко и не так хорошо запоминается, как Лютик. А ему всегда нравились лютики — простые цветы, которые растут везде и радуют глаз именно своей непритязательностью и незатейливостью. — А меня зовут Эсси Давен, — сказала блондинка. Юлиан неловко хохотнул и почесал затылок. — Я помню, — соврал он. — Как я могу забыть имя такой куколки? — Эй! — возмутилась Эсси. — Не называй меня Куколкой! Я ненавижу кукол! — Хорошо-хорошо, — согласился Юлиан. — Глазок. — Что «Глазок»? — теперь пришло время Эсси удивленно моргать. — Глаза у тебя красивые, — ответил виконт и еще раз отхлебнул из бутылки. — Потрясающие глаза. А челка так падает, что виден только один глаз. Глазок. Эсси задумалась и таки отняла у Юлиана бутылку, сделав глоток — и тут же закашлялась, скривив свое прелестное личико. Юлиан добродушно улыбнулся, забирая свою выпивку обратно. — Думала, я воду пью? — Гадость какая! — откашлялась Эсси. — Как ты можешь пить эту дрянь?.. — Вырастешь — узнаешь, Куколка, — ответил Юлиан, отпивая из бутылки. На горлышке остался след от ее губ — совсем незаметный, но все же ощутимый, если прислушаться.

***

— Ну что, за окончание академии? — Лютик отсалютовал кружкой пива. Эсси отсалютовала в ответ и за один раз ополовинила всю кружку, стирая с губ пену. Они отмечали выпуск в одиночку — вместе пришли в любимую Лютикову таверну и заказали кучу еды и еще большую кучу выпивки. Платил Лютик — к тому времени он уже звался мэтром, и, несмотря на то, что успешно промотал свое состояние виконта, на недостаток денег не жаловался. Эсси же только начинала вступать на тропу менестреля, и некоторые свои песни брала из репертуара друга — но тот никогда не ругал ее за это, потому что Глазок не выдавала эти баллады за собственные, а просто пела их — иногда даже лучше, чем он сам. — А помнишь, как мы впервые встретились? — мечтательно спросила Эсси, подперев щеку кулаком. — Лето, поляна, лютики… — Почему ты тогда подошла ко мне? — спросил Лютик, закусывая пиво кусочком соленой рыбы. — Нахальная еще такая была, ужас! Эсси застенчиво хихикнула. — Я пыталась с тобой кокетничать, дурак, — проворчала она, тоже беря кусочек рыбы. — А ты уже тогда все мозги пропил. Лютик поперхнулся пивом. — Разве так кокетничают? — заржал он в голос. Эсси возмущенно бросилась в него горсткой миндаля. — Ну не умела я иначе! А ты был красивый! Знаешь, сколько я тогда стихов про тебя писала?! — Я и сейчас красивый, — возразил Лютик. — Разве нет? — Нет! — гордо ответила Глазок. — Теперь ты просто… симпатичный! — А почему Лютик? — спросил трубадур, которого всю жизнь это интересовало — свои-то прозвища, данные Эсси, он обосновал, а эта кличка в честь цветка — приклеилась сразу, но все равно вызывала некоторые сомнения. — А просто так, — пожала плечами Эсси. — Честно, не знаю, почему. От балды придумала. Но ты же доволен? — Доволен, — Лютик улыбнулся во весь рот. — Эй, трактирщик, тащи еще пива!