We were in love

      Дазаю нравится выпивка. Он любит попытаться захлебнуться в ванной с алыми разводами от его собственной крови, съесть гратен с крабами часа в два ночи. Он обожает тёмный шоколад и горький кофе.       Дазай не выносит любых собак, нежность и сладкую вату. Терпеть не может любые проявления любви, считая её обузой, игрой или временным увлечением.       И он не любит страдать и мучаться.       А ещё он ненавидит Чую Накахару.       Чуя, в свою очередь, любит одеваться модно, но необычно, хорошо выпить. И ему нравятся сочные арбузы и хорошая музыка.       Он, что забавно, тоже не терпит любви и нежностей.       Чуя — не мазохист.       А ещё, взаимно ненавидит Осаму Дазая.       Любить — страдать. Чтобы не страдать — не люби.       И это, наверное, их девиз.       Дазаю нравятся и мужчины, и женщины.       Чуе, что странно, тоже.       Они оба красивы, но не приторно-слащавы.       У обоих было много «вторых половинок», но друг друга они, кажется, запомнят.       У Дазая чёртовы бинты, херовое чувство юмора и длинные, как у жирафа, ноги и руки.       У Чуи яркие рыжие волосы и голубые глаза, светлая кожа, манящие веснушки и очень сложный характер. В шутку Дазай называет его истеричкой из-за этого, но очевидно лжёт.       Они ровесники, живут в подъездах напротив.       Дазай всегда считал Чую прекрасным, невинным и до подгибающихся колен сексуальным.       Вслух он называл его коротышкой, блядским солнцем и иногда котёнком.       Он вообще любил называть Чую блядью и всё, относящееся к нему, использовать с любой формой этого слова.       Чуе, на самом деле, нравилось, что Дазай выше, он любил перебирать между пальцев волнистые тёмные пряди. Он считал его интересным, обворожительным и до трясучки притягательным.       Звал скумбрией, фонарём и долбоёбом.       Что смешно, но Чуя только с Дазаем позволял себе быть ведомым. Осаму гордо называл себя его первым мужчиной и хотел, наверное, всегда быть рядом и защищать. Накахара за это кричал, бил, а потом сам клеил пластырь и аккуратно разглаживал.       Осаму порой боялся его даже касаться.       Дазай ни за что не любил самого Чую. Он любил его подтянутые ноги, бледные плечи с веснушками и такую хрупкую с виду шею. Он любил целовать под мочкой уха, обнимая за плечи со спины, когда они гуляли ночами по пустым улицам.       Чуя ненавидел Осаму, но любил его руки, шершавые губы и колени. Он часто садился на них, закуривал и выдыхал Дазаю на губы, позволяя курить только так. Да, Чуя — эгоист.       Они ни в коем случае не любили друг друга.       Они любили тела, голоса и молча выпить вместе на тёмной кухне.       Встречаться начали тёмным февральским вечером. Первый нормальный поцелуй был в ночь с двадцать восьмое на двадцать девятое апреля. Просто так вышло.       И совсем не важно, что оба запомнили все подобные даты.       Самый ненавистный месяц, по мнению обоих, — июль. Все знакомые говорили, что они подходят друг другу, их нелюбви завидовали.       Осаму чётко помнит ночь с тридцатого июня на первое июля. Накахара прогибался кошкой, крепче сжимая его пальцы в своей ладони, пока Дазай, соприкасаясь всем телом, двигался в нём, сжимал бедро и шептал что-то до тошноты нежное.       Он не любил Чую, он любил его тело и голос.       Они никогда всерьёз не говорили «я тебя люблю» и «ты мне нравишься».       Они даже встречаться начали просто так. Случайно возвращались домой вместе и Дазай, выдохнув клубок пара, произнёс: — Мне ужасно скучно, Чуя. Может, начнём встречаться? Сдохну от этого однообразия.       Накахара просто пожал плечами, соглашаясь.       Им вообще плевать, ведь они никого не любят.       Они не испытывали чего-то высокого, как в книгах. Просто было удобно находиться рядом. И это было куда важнее.       Им нужно было просто тепло холодными вечерами и тело, которому можно отдаться.       Называли плюсы друг друга недостатками, смеялись, дрались. Подобное было каждый чёртов день их нелюбви, но один разговор Дазай запомнил.       Чуя, может быть, тоже. — Ты как котёнок. — Ага. — Облезлый и жирный. — А сам вечно жалуешься на мой костлявый зад. — Надо же сетовать хоть на что-то...       Чуя тогда обернулся, проморгался, а потом расплылся в довольной улыбке. — Неужели я так идеален, что ты уже просто доёбываешься?       Дазай вздохнул, потёр переносицу, но не ответил. Он не любил что-то признавать.       Целовались много. Утром, перед отходом на учёбу или работу, по возвращении, при каждой встрече после недолгого расставания, при просмотре фильма, перед сном.       Но это просто формальность и видимость той самой «любви».       И, наверное, в этом глупом месяце июле правда можно было подумать, что они влюблены.       Когда Чуя смеялся, тыкая в него сахарной ватой, потом ел её и целовал, зная, что Дазай не любит сладкое, но любит целоваться с ним.       Когда Дазай стоял на краю крыши, завороженно смотрел вниз, а Чуя подходил со спины, обнимал под футболкой, оглаживая грудь, и говорил, что прыгать не стоит.       Секс там тоже был до безумия крайним, опасным.       Они любили лежать рядом, закинув ноги друг на друга, и просто молчать.       Любви не было ни коим образом. Они как-то даже говорили об этом. — А я тебя люблю, любимая полюбовно-рыжая люблядинка. — Меня сейчас стошнит.       Осаму тогда рассмеялся. Он часто говорил о том, что любит, подобным образом.

Сложно признать, но сейчас он понимает, что ни разу не соврал.

— Мы не любим друг друга и ты знаешь об этом. — Бесишь, зануда.       Дазай оттянул его волосы, припадая губами к шее, а Чуя, в принципе, был совсем не против.       Оба не любили быть в одиночестве, никому не нужными, поэтому и сошлись, когда порасставались с прошлыми «любимыми».       Дазаю просто нравилось подхватить парня, небрежно кинуть на кровать или затащить на стол. На столе Накахара обычно цеплялся пальцами ног за его ножки, чтобы было удобнее. Осаму любил кормить его фруктами с рук, пачкая губы и нос сладким соком, потом тянуть сзади за волосы и целовать. Целовать так, словно это последний поцелуй в этой грёбаной жизни, или как если бы он должен был высосать из Чуи душу. Любил сжимать его кожу до побеления, когда Накахара бил, таким образом успокаивая.       Так себе любовь, не правда ли?       Сейчас Осаму сидит на краю той самой крыши, свесив ноги с ровного края. Голос Накахары, словно насмешка, шепчет в голове: «если нет смысла, то не прыгай ради меня, любимый». Интересно, сколько раз эти слова с его губ звучали лживо?       Дазай хотел бы забыть, как выглядит Чуя. Рыжие волосы, синие глаза, сравнимые с кристальными водами, в которых и утопиться не жалко, светлая кожа, тонкие бледные губы и... Да. Он каждый раз вспоминает. А вот большинство разговоров забыл.       Стало холодно до дрожи, даже если лежишь под одеялами.       Зато он помнит походы на вечеринки.       Вдох — выдох, и вот, они снова готовы изображать влюблённых.       Приходилось играть нежность, словно тонуть в этой тягучей розовой смоле. Дазай прижимал к себе, слышал сердцебиение. Кажется, он думал, что вполне может взлететь, но то — бред, а сейчас он вспоминает такие подробности лишь от двух бокалов, потому что думал, что станет легче.       Не вышло, почему-то.       Может, он и правда потонул там, в глазах Накахары.       Дазай думал, что забудет Чую быстро: он отличался от понятия идеальной парочки, а на его месте всегда виделся кто-то другой.       Сейчас Осаму жалеет, что вообще знаком с Чуей. Всё было бы куда проще.       Увы, у Судьбы планы совершенно другие. — Эй, ходячий мертвец. — Говори громче, йенка. — Мы ведь не любим друг друга, правда?       Накахара забрался на колени, положил ладони на плечи и повернул голову чуть в сторону.       Осаму фыркнул. — Херню мелешь. Мы никогда не любили и не полюбим. — Самая охрененная новость за эти полтора года. Хватит тянуть кота за яйца, Осаму. Мне уже не «холодно». Мы расстаёмся.       Осаму рассмеялся, закрывая глаза, чтобы скрыть хищный блеск, который он буквально почувствовал вместе с клокочущим чувством в груди. — Валяй.       Они якобы «любили». После расставания Осаму ещё долго говорил, что с радостью забыл бы весь этот кошмар. Накахара кивал, утирая глаза пальцем.       От смеха, естественно.       Дазай Судьбу не выносит. Он не любит случайности, совпадения и законы подлости.       На утро, когда Чуя уже собрал большинство своих вещей и встал возле двери, чтобы обуться, они, кажется, обезумели. Занимались сексом и целовались так, словно сейчас умрут. Вроде бы, даже сломали тумбу. — Скучать не буду, звонить по пьяни тоже, — пообещал он, закидывая свою футболку на плечо и небрежно поправляя растрёпанные волосы Накахары.       Он никогда не сдерживал подобных обещаний.       Дазай швыряет пустую бутылку вниз с крыши.       Сукин сын, Накахара.       Чёртов закон подлости.

Он очень хочет вернуть этот блядский июль. Но его уже не будет.

      Они переписываются по сей день. Хвастаются новыми дружками и подружками. — Я, кажется, влюбился. Но не в тебя, нет. В другого, естественно. — Пишут так оба.       Может, доказывают, что друг без друга им вполне неплохо, даже отлично? Непонятно, правда, почему тогда они встречаются по выходным, а потом расходятся, словно и не было сегодняшнего дня. — Швабра, я снова в городе. — Может, встретимся?       Глупо и опрометчиво это было, но Дазаю хотелось увидеть Чую спустя полгода после последнего совместного выходного. Тогда они, кстати, просто ходили в зоопарк. После расставания «любви» стало даже больше.       Они гуляли как раньше. Ничего не говорили, держались за руки и не думали, что их, вообще-то, могут увидеть, а дома ждут любимые девушки. Чуя легко улыбался, морщился при сильных порывах ветра.       Они проходили по старым тротуарам, останавливались возле фонтана, у которого обычно расставались. Чуя по привычке поднялся на носках, поцеловал в губы, крепче сжимая ладонь. «— Вернём всё как было?» — хотят сказать оба. — Я уезжаю. Навсегда, Осаму, — говорит Чуя вместо этого. — С новой своей? — Ревнуешь? — Катись хоть к чёрту.       Они не жалеют, что расстались.       Такие люди никогда нормально не полюбят.       Через месяц телефон Накахары уже недоступен. Но Дазай, конечно же, даже не пытался позвонить.