Принадлежность

      Ноа не был самым проницательным человеком. У него имелись лишь зачатки интуиции, которая у его более старших коллег была развита получше (впрочем, как покажет будущее, даже неплохое чутье их не спасет). В конце концов, Ноа еще совсем зеленый, обыкновенный помощник шерифа на его первом деле, от которого не ожидается чего-то из ряда вон выходящего. Просто будь рядом, малыш, следи за тем, что делают старшие, и слушайся их указаний. Тогда все пройдет хорошо, работа будет выполнена, тебя одобрительно похлопают по плечу люди, которых ты считаешь авторитетом, и никакие страшные, немытые и небритые сектанты не утащат тебя в свое логово, чтобы замучать рассказами о Господе нашем. Товарищи парня его даже не иначе как «салагой» не называли (Ноа не нравится это прозвище и очень надеется, что оно не приживется).       Ноа не из проницательных. Простой человек, выполняющий свою работу и делающий то, что скажут. Будь у него интуиция, дар предвидения, да просто выбор, он бы не приехал в округ Хоуп. Он нашел бы любой повод, действительный или мнимый, чтобы остаться дома. Придумал бы что-нибудь, слег бы с вымышленной болезнью и предложил взять вместо него кого-то другого.       Но у Ноа нет интуиции. Дара предвидения. Выбора.       И вот он оказался там. В совершенно типичной американской глуши, но почему-то именно ее чокнутые фанатики сочли богоизбранной землей и обосновались здесь. Несмотря на то, что Ноа с его коллегами находился на враждебной территории, где презрение и агрессия к ним буквально витали в воздухе и гнали чужаков прочь, туда, откуда они и пришли, помощник шерифа был достаточно спокоен. По крайней мере, внешне. Немного волновался, немного боялся за свою жизнь, наслушавшись страшных историй и слухов, связанных с этим местом. Огромным облегчением для парня стало то, что на нем были перчатки, ведь ладони его чертовски потели.       Но все же Ноа был в порядке. Тогда еще Ноа был в порядке.       Ноа ощутил нечто действительно необычное и сильное, от чего ноги подкашиваются и в глазах темнеет, когда вошел в ту небольшую церковь и впервые взглянул на того самого человека, их цель, ради которой они и прибыли в это место. Более того, Ноа ощутил это нечто еще до того, как обратил внимание на шрамы Иосифа Сида, покрывающие верхнюю часть его тела. Шрамы, как ни странно, были последним, к чему оказался прикован внимательный, почти бестактный взгляд помощника. Он даже не смотрел на что-то конкретное, он просто, не переставая осторожно проходить вглубь церкви и опасливо поглядывать на местную паству, поглощал взглядом весь образ этого человека, вместе с тем не упуская из виду запахи, игру света и теней и, конечно же, звуки, в особенности голос их цели.       Исключительный голос, надо сказать. Такой ровный, хорошо поставленный, не самый эмоциональный, но при этом такой запоминающийся и наполненный… Чем-то. Помощник шерифа не уверен, чем именно. Наполненный и наполняющий всех тех, кто его слышит.       Стоило Ноа впервые взглянуть на Иосифа Сида, у него перехватило дыхание, а сердце пропустило пару ударов.       Поразительно, насколько основатель секты так не вписывался в ее среду. Он даже отдаленно не напоминал жирных и отвратительных священников из церквей города, где родился Ноа, с которыми парень всю свою жизнь и ассоциировал религиозных фанатиков.       Иосиф Сид выглядел как блядская рок-звезда с этим красивым подтянутым телом, обнаженным торсом, покрытым татуировками, с этим тупым хипстерским пучком (он так сильно раздражал парня, что тот очень хотел узнать, как выглядят волосы этого сектанта распущенными), с этими объективно неуместными, но вполне идущими их носителю желтыми солнцезащитными очками. И это его спокойное и самодостаточное поведение, словно он, стоя на невысоком деревянном амвоне, находится на самой вершине мира, тогда как сам Ноа и его коллеги неимоверно далеки от него, ползают где-то там по земле, пока сам Иосиф со всей его семейкой, невозмутимо и с каким-то легким интересом наблюдающей за происходящим позади него, смотрит на них сверху вниз.       И этот голос…       Видит Бог, этот человек выбрал себе неправильный вид деятельности. Он должен не проповеди всяким деревенщинам читать в захолустье Монтаны и опасно заигрывать с законом Соединенных Штатов. Он должен быть на сцене, с сотнями тысяч зрителей, среди которых была бы куча молоденьких девушек, бросающихся в Сида лифчиками и пронзительно визжащих, стоит ему начать петь или просто перевести взгляд на публику.       В общем… По крайней мере, Ноа перестал задаваться вопросом, как одному человеку удалось привлечь к себе такое большое количество людей. Теперь он это понимает.       И только после того, как ответ на этот вопрос был найден, помощник обратил внимание на шрамы.       Для этого Ноа пришлось подойти к Отцу максимально близко, чтобы действительно хорошо рассмотреть в полумраке его обнаженный торс и увидеть такую знакомую картину.       Это же его шрамы. Его. В какой-то момент Ноа даже забыл, что те шрамы подарил ему соулмейт, что он не получил их сам.       В тот момент Ноа в первый раз (но абсолютно точно не в последний) пришел к беглой, довольно поверхностной и почти несерьезной мысли о том, что им не стоило приходить сюда.       В тот момент Ноа благодарил кого угодно, ответственного за это, что он никогда не был склонен к яркому выражению чувств. Обычно это доставляло некоторые проблемы, но в данном случае это оказалось очень полезным.       Несмотря на достаточно спокойный и холодный внешний вид, в глубине души помощник шерифа с трудом мог сдерживать себя, будто бы издалека, как сторонний наблюдатель смотря на то, как фанатик, не забывая использовать не весьма выразительную и действенную, почти театральную жестикуляцию, назвал кого-то из коллег Ноа или его самого то ли белым конем, то ли Адом (помощник шерифа так и не понял, к чему это было сказано), но не стал особо заморачиваться. Сейчас у парня на уме немного другие вещи.       Это он. Его родственная душа. В этом нет никаких сомнений. Ведь Ноа так знакома эта картина, этот изрезанный холст, наглядно демонстрирующий страдания и муки, через которые прошло это тело. Про себя молодой человек не мог не отметить, что на Иосифе Сиде шрамы смотрелись как-то… Правильнее, намного правильнее, чем на Ноа. С того последнего раза, как парень получил от своего соулмейта раны, Ноа вырос из худощавого и субтильного подростка в высокого и хорошо сложенного, хотя совсем не грузного и чересчур крупного молодого человека. Шрамы растянулись и чуть побледнели, стали менее разборчивыми для чтения, но они все еще испещряют светлую кожу Ноа глубокими красноватыми бороздами, причиняющими легкую боль при прикосновении.       Это он. Смотрит прямо на него так, будто видит в этом парне больше, чем он является на самом деле. Из-за полумрака и солнцезащитных очков довольно трудно разобрать, но, кажется, у Иосифа голубые глаза. Ноа больше всего на свете любит голубые глаза.       Чертов псих. Чокнутый фанатик. Жалкий позер. Одна душа в двух телах. Так, кажется, описывают соулмейтов? Ноа не уверен, очень давно перестал вслушиваться в эти бредни о существовании у каждого человека его идеального партнера. В принципе (еще начиная с подросткового возраста, лет с пятнадцати) старался отстраниться от самой концепции соулмейтов как непосредственной, неизбежной и неоспоримой составляющей нашего мира. Как и многие на его месте, Ноа утверждал, что ему просто наплевать на то, найдет ли он свою настоящую пару или нет, что он вполне способен построить хорошие и крепкие отношения и с человеком, не являющимся его соулмейтом.       Стоит ли говорить, что мало кто верил в эти слова юноши и не считал это обыкновенным способом психологической защиты? Тут совсем как с латентной гомосексуальностью: чем больше отвращения ты испытываешь к чему-то, тем больше тебе этого на самом деле хочется.       Даже сейчас, когда встреча с родственной душой произошла, парень от своих слов не отказывается. Но все же, когда Ноа сказали надеть на Отца наручники и он послушно выполнил этот приказ, молодой человек с огромным трудом сдержал порыв провести пальцами по так близко находящемуся к нему «гневу» на правом предплечье Иосифа, только бы убедиться, что это правда, что ему это не снится. Что «гнев» его соулмейта ощущается под подушечками пальцев точно так же, как и его собственный.       Лишь неожиданно, неестественно оглушительный щелчок наручников, сковавших эти необъяснимо знакомые, почти родные руки Отца, окончательно вывел Ноа из ступора, позволил ему на трезвую голову продолжить свою работу. Факт обнаружения соулмейта в таких исключительно необычных условиях все еще не покидал голову парня, но Ноа сумел не только думать об этом, но и стойко вести Сида к вертолету, положив тяжелую ладонь на плечо Отца (молодой человек ощущал сильное тепло чужого тела даже сквозь плотную ткань перчаток) и старательно игнорируя крайне недовольных происходящим сектантов. Сектанты были на взводе, коллеги Ноа были на взводе. По-настоящему спокойным был только виновник всего этого торжества, а его невозмутимость еще сильнее раскаляла нервы Ноа, постепенно начинающего о чем-то догадываться.       Почему он так спокоен? Почему с такой легкостью позволяет нам забрать его и не оказывает никакого сопротивления? Моя рука лежит на его плече, я чувствую, практически слышу, как ровно бьется его сердце. Не ожидает же он, что Бог действительно его убережет! Не нравится мне это, поскорее бы убраться отсюда.       Единственной вещью, действительно расслабляющей помощника шерифа, было не присутствие старших товарищей рядом и не понимание, что скоро все закончится и они навсегда покинут это жуткое место, а осознание, что ни один из шрамов Ноа не виден из-под его служебной формы. В тот момент молодой человек не мог точно объяснить самому себе, почему ни одна живая душа в этом месте не должна была видеть его, их общие шрамы. Он просто это знал, даже не сомневался ни на мгновение.       Все хорошо, Ноа. Расслабься. Никто ничего не видел и никто ни о чем не знает.       Ноа всегда скрывал шрамы своего соулмейта. Всегда носил одежду из плотной ткани с длинными рукавами. Потому что не хотел демонстрировать их и вызывать лишние вопросы у окружающих. Должно быть, считал эти шрамы своим уродством или просто не хотел давать знать другим людям и самому себе, что именно они делят вместе со своей родственной душой. Проще говоря, Ноа откровенно стыдился этих шрамов.       В отличие от его соулмейта, будто бы специально демонстрирующего это уродство. Вот они. Вот же они. Эти шрамы. Это «чревоугодие» находится прямо у Ноа под рукой. Их «чревоугодие», их общее «чревоугодие». Будто этими шрамами Сид пытается продемонстрировать что-то или доказать.       Возможно, как можно раньше дать понять своему соулмейту, что они принадлежат друг другу. И, если даже он захочет это скрыть, сделать это будет сложно, ведь эти шрамы настолько заметны и уникальны.       Теперь Ноа точно знает, что его родственная душа сделала себе эти шрамы добровольно. Им обоим сделала.       Должно быть, многим знакомо чувство, когда ты спустя долгое время забываешь о чем-то, чего желал всем сердцем, а потом оно появляется в твоей жизни, когда ты меньше всего его ожидаешь. Такая ситуация может породить разные чувства. Удивление. Неудовлетворенность. Злость.       Ноа не понимал, что он испытывал в тот момент, находясь так, блять, близко к своему соулмейту, поддерживая с ним тактильный контакт. Но он абсолютно точно не ожидал чего-то… Подобного.       Меньше всего Ноа волновал факт того, что его соулмейт оказался мужчиной. Несколько удивил, конечно, но все же не волновал и, если уж быть совсем честным, не отталкивал парня, по причине многолетнего ощущения одиночества и покинутости тем, кто был уготовлен ему природой, Богом или судьбой (не так уж и важно), готового быть с любым, кто, как говорится, согласится взять. Так как некая система распределения родственных душ никогда не обращала внимания на половые хромосомы, дискриминация по признаку сексуальной ориентации была распространена не так сильно, как могла бы быть в мире без соулмейтов.       Тогда как все остальное не просто волновало Ноа, а сводило с ума.       Это не мог быть его соулмейт. Никак не мог. Это просто глупо и нечестно. Это дитя страстной любви Джима Джонса и Дэвида Кореша старше его лет на пятнадцать, если не больше, носит солнцезащитные очки в помещении и в темное время суток, а также абсолютно точно является конченным психопатом, мнящим себя блядским мессией. Хер его знает, какой из этих пунктов должен являться самым страшным и отталкивающим.       И ведь молодому человеку действительно было страшно. Вместо обещанной радости и непреодолимого желания воссоединиться со своим найденным соулмейтом, помощник шерифа ощущал сильнейшее смущение и отторжение. Ноа не хочет принадлежать этому человеку. Он не хочет, чтобы этот человек принадлежал ему.       В какой-то момент молодому человеку даже показалось, что у него нет выбора. Что он просто должен принадлежать этому человеку, в независимости от условий знакомства, в независимости от желания самого Ноа.       Но вот здесь выбор у Ноа есть. По крайней мере, должен быть.       Молодой человек быстро покачал головой, будто бы пытался вытрясти ненужные мысли из головы, параллельно с этим в тревожной спешке усаживая Сида в вертолет и отбиваясь от сектантов, пытающихся, судя по всему, вернуть его обратно.       Ноа должен расслабиться. Факт того, что он нашел своего соулмейта, не имеет никакого значения. Иосифа Сида доставят туда, где ему самое место, а Ноа больше никогда его не увидит. Их дороги больше не пересекутся. Он забудет об этом дне и через несколько месяцев, возможно, даже недель сумеет убедить себя в том, что ему показалось и на самом деле шрамы на теле Отца не совпадали с его собственными.       Парень до последнего надеялся, что все пройдет хорошо.       Оттолкнув очередного фанатика от себя, Ноа бегло взглянул на основателя секты, все еще сохраняющего невозможное спокойствие в ситуации, где всем вокруг него сносит крышу в прямом и переносном смысле. Будто бы он знает, что ему нечего бояться. Будто бы знает, что все закончится в его пользу.       Он знает…       Пугающая мысль вспыхнула в голове помощника шерифа, оглушительно запульсировала в унисон с венами на его шее.       А вдруг он… Знает? Знает то, что так кристально ясно самому Ноа? Знает об их принадлежности друг другу? И что тогда? Нет, ничего особенного не произойдет. Вместе они никогда не будут, для Ноа это совершенно очевидно, хотя, если его спросить, в тот момент он не смог бы озвучить конкретные причины.       Да и откуда Иосифу знать это? Этот псих видит Ноа впервые в жизни, ни один из шрамов на его теле не заметен.       Все хорошо. Все хорошо.       Ноа никогда не отличался особой проницательностью. Полноценное осознание того, что все очень плохо и лучше в ближайшее время не станет, пришло к молодому человеку только когда один из фанатиков бросился в лопасти вертолета (это был первый раз, когда Ноа своими глазами видел настолько страшную смерть человека и такое большое количество крови) и вертолет начал стремительно терять высоту.       Почти завороженно наблюдая за спокойным даже в такой ситуации Сидом, Ноа окончательно понял, что очень боится этого человека.