Принадлежность

      Ноа не знает, когда именно Иосиф решил снять с него наручники. Время в бункере стоит на месте, так что парень даже примерно предположить не может, сколько дней, возможно, недель прошло с момента катастрофы. Если бы Отец решил оставить труп Датча там, где он его, собственно, и прикончил, парень мог бы отталкиваться от фазы его разложения. Но, к счастью, Иосиф убрал куда-то тело. Ноа не знает куда. И знать не хочет.       А так Ноа приходилось полагаться разве что на внешнее состояние Иосифа и ощущение собственного тела. Выглядел Сид почти так же, как и в тот день, когда притащил их с Помощником в убежище, разве что синяки на лице практически прошли, приняв неприятный желтый оттенок. Своему же телу Ноа не доверял, потому что будто бы потерял с ним всякую связь. Молодой человек постепенно отключался от самого себя, он не понимал, хочет ли он спать, испытывает ли какой-то физический дискомфорт, нуждается ли в пище или воде. Бодрствование не утомляло его, сон не восстанавливал силы, его вообще больше ничего не трогало. Ноа не было плохо, ему не было хорошо, ему было никак. Он умер, но почему-то всё еще продолжал дышать.       Как странно… И жутко. А вдруг я правда умер, но по какой-то ужасной ошибке мой разум забыл покинуть тело?       Большую часть своего времени Ноа просто бездумно пялился в пространство, старательно игнорируя любые попытки Иосифа заговорить с ним или же накормить и напоить. Игнорирование последнего давалось Ноа особенно тяжело, потому как, если упрямое молчание Помощника и его будто бы искреннюю, а не напускную неосведомленность о присутствии рядом с собой человека, Отец еще как-то принимал и просто оставлял парня в покое, чтобы через некоторое время попытаться еще раз, то с попытками не дать умереть от обезвоживания и недоедания Иосиф просто так не сдавался и всегда добивался своего этой сдержанной, почти мягкой и нежной настойчивостью родителя, который, по его мнению, точно знает, в чем нуждается его ребенок.       Ну, относительно добивался. Всякое действие Иосифа сталкивалось с противодействием Помощника. Стоило Отцу пересечь эту непонятную и незримую границу дозволенного, до этого находящийся в состоянии глубочайшей апатии парень тут же активизировался и всем своим существом давал понять, что ничего ему от Иосифа не надо, чтобы шёл куда подальше со своей жалкой и ничтожной заботой и оставил молодого человека дальше гнить заживо в этой могиле. В эти моменты Ноа всегда был безмолвен, но ему и не нужны были слова, чтобы четко выразить свое отношение к Иосифу. Помощник кусался, плевался, брыкался, и всё это сопровождалось исключительно животной злостью, иррациональным и беспощадным стремлением хоть как-то причинить боль.       Иногда Иосиф не сдерживался и отвечал Помощнику той же яростью. И лишь за мгновение до того, как позволить гневу, навсегда оставившему свой след на правом предплечье, захватить над ним контроль, замечал возбужденное и жадное пламя в глазах молодого человека, явно только и ждущего, когда Отец позволит греху взять над собой верх.       Дьявол. Это он и есть. Вот с кем Иосиф оказался один на один в бункере. Иначе и быть не может.       Именно этот дьявольский огонь в обычно темных и пустых глазах, огонь, кажется, прямо из глубин Преисподней, напоминал Иосифу об уничтожающем пламени Коллапса и чем-то очень важном. И после этого он не пытался причинить Помощнику вреда больше, чем он сам причиняет себе. Уж в этом молодому человеку помощь точно не была нужна. Нет, Иосиф просто задумчиво и успокаивающе гладил тонкие сальные волосы парня (казалось бы, не самые приятные, но необъяснимо… правильные на ощупь что ли, потому Сид невольно делал это дольше, чем сам этого хотел) и продолжал заниматься тем, что было в его силах.       Бог не оставит Иосифа. Не сейчас. Больше не оставит. Его и Помощника. Его наедине с Помощником.       И всё же в один прекрасный день Иосиф снял с Ноа наручники. Зачем? По мнению Ноа, Отцу взбрело в голову, что Помощник слишком обессилел, чтобы навредить себе или кому-то еще, потому его можно со спокойной душой выпускать погулять по бункеру, но все же присматривать за ним. Словно за каким-то неразумным щенком, ей Богу.       Отчасти так оно и было. Ноа оказался неимоверно истощен, как физически, так и психологически, потому после освобождения подвижность парня особо не возросла. Передвигался Помощник по бункеру очень редко и медленно, всегда держась рукой за стену и, кажется, серьезно обдумывая, стоит ли совершать очередной шаг или нет. Когда находил подходящее место, не просто ложился, а буквально падал на ближайшую горизонтальную и удобную (хотя это необязательно) поверхность и оставался в таком положении на несколько часов, пока его что-то не отвлекало.       Обычно отвлекал Иосиф. Больше и некому. С этими его разговорами о Боге и Эдеме, с приятными напевами «О Благодати» и других католических песнопений, с теплыми и ностальгическими рассказами о семье Иосифа, будто бы это не слушатель убил её…       Всё это ненадолго возвращало Ноа к реальности, хотел он того или нет. Чаще всего не хотел, и все же в такие моменты парень немного оживал, поворачивал голову в сторону его сокамерника и очень долго, почти испытывающе смотрел на него мертвыми, будто невидящими глазами. Наверное, думал, что в какой-то момент Иосиф не справится и наконец отведет взгляд этих сногсшибательных голубых глаз (Ноа благодарил все потенциально существующие высшие силы за то, что эти тупые желтые солнцезащитные очки канули в Лету, без них Иосифу гораздо лучше), позволяя Ноа одержать над ним маленькую и ничтожную, но все же крайне необходимую парню моральную победу.       Но Иосиф никогда первым не прерывал зрительный контакт с Помощником, всегда спокойно и стойко выдерживал его, хотя Ноа поклясться готов, что порой это давалось Отцу с некоторым трудом.       Еще молодой человек не мог не отметить то, что спустя все эти месяцы Иосиф смотрит на него так же, как и при первой их встрече, словно видит в Помощнике больше, чем тот сам о себе знает.       Но теперь Ноа точно может сказать, что это неправда. Потому что Иосиф не в курсе того, что они соулмейты. Или же он в курсе, но очень хорошо это скрывает, в чем парень сильно сомневается.       И Ноа искренне завидовал неведению Иосифа. На самом деле, ненавидел его из-за этого еще сильнее обычного. И так невыносимо хотел его, свою родственную душу, одну душу в двух телах. Человека, который принадлежит Ноа, но Ноа никак не может им завладеть. Не было ни дня, чтобы молодой человек не желал дойти, да хоть доползти до своего соулмейта, забраться в его объятия и остаться в них до самой смерти.       Но еще (не меньше и не больше) Ноа мечтал уничтожить свою собственную душу, нашедшую приют в другом теле. Зубами перегрыз бы ему сонную артерию, если пришлось бы. В общем, Помощник много чего хотел, но в итоге он так ничего и не делал. Парень слишком устал. Иосифа ему не достать. Для убийства человека, как и для выражения ему любви, нужно делать столько лишних телодвижений, а Ноа чертовски лень. Он истратил все свои силы на то, чтобы спасти людей, которые в итоге все равно погибли, чтобы бороться с злодеем, в конце концов одержавшим победу. Ноа так больше не может, вообще ничего не может.       Но на очередную попытку суицида сил хватило. Или же на попытку обрести тот самый покой, уединение и отдых, в котором так остро нуждался парень? Так или иначе, своего Ноа не добился. А ведь всё так хорошо начиналось. Парню без чрезмерных трудностей удалось незаметно присвоить себе один из кухонных ножей, заточить его, насколько это было возможно, и уединиться с ним в ванной комнате (благо, подобного рода приватность Иосиф ему позволял). На этом этапе у Ноа возникли небольшие проблемы, потому как того дико мучила усталость и боязнь, что Отец застанет его, не даст умереть и лишит даже этой ничтожно малой свободы. Но все же молодой человек умел делать то, что от него требуется, особенно когда в процессе необходимо причинить кому-то боль.       Сняв с себя рубашку и сделав глубокие вертикальные порезы на обоих предплечьях (с особенным удовольствием перечеркивая проклятый «гнев»), Ноа сел на пол душевой кабины, включил воду и стал ждать неизбежного. Да, парень в курсе, что в таких случаях обычно ложатся в наполненную ванну, но в бункере только душ, так что приходится довольствоваться тем, что есть.       Ноа уже привычно уставился в пространство отсутствующим взглядом в ожидании конца. Силы покидали тело Помощника вместе с кровью нарочито медленно, будто бы парню давали шанс передумать, но он не передумает. Он отдохнет. Он умрет. Он лишит Иосифа последней своей семьи.       Помощник не мог не признать, что это не самая лучшая смерть, на самом деле, довольно унылая и неприятная, но у Ноа не было альтернативы. Молодой человек предпочел бы повеситься, но Иосиф, будто бы предвидя попытки Помощника убить себя, забрал у него ремень и шнурки ботинок, когда освободил от наручников. А попытки убиться, провоцируя самого Отца, ни к чему не привели. Тот всегда останавливался, стоило Ноа подвести его к краю.       Чокнутый какой-то. То хочет убить меня, то не хочет. То пытается отомстить за свою семью, то делает меня ее частью. Чокнутый. Сложный. Непонятный. Глаза шикарные. Моя родственная душа. Что ты почувствуешь, когда найдешь мой труп и только тогда поймешь, кем мы друг другу приходились?       Ноа не знает почему, но очень хотел, чтобы Иосифу, пусть даже немного, но стало грустно от этого. Парень и надеяться не мог на ту слезную истерику, которую Отец устроил после смерти всей своей семьи. Но все же хотя бы на десятую часть той искренней и ничем не приукрашенной эмоции, идущей прямо из обнаженной и свободной от всяких оков души, Ноа позволял себе рассчитывать.       Когда Иосиф ворвался в ванную комнату (снес дверь с пути с такой легкостью, будто бы либо Ноа забыл закрыть ее, либо Отец заранее знал, что в помещении происходит что-то, во что срочно нужно вмешаться, а потому сходу выбил дверь), что-то в Ноа все же умерло, вот только не тело. Правда, и тело было очень близко к этому.       Ноа не очень хорошо помнит, что было дальше, к этому моменту он уже потерял достаточно большое количество крови и начал проваливаться в тяжелый сон, от которого не проснуться. И все же он сумел уловить всё, в чем он так сильно нуждался, пусть и сам не подозревал об этом. Взволнованный, такой испуганный и уязвимый Иосиф, с горячими слезами и предательски дрожащим голосом. Нуждающийся в Ноа и ему принадлежащий. Конкретные слова было не разобрать, да оно и не надо. Ноа и так всё было понятно. Всё в один момент стало таким очевидным и тут же обесценило жизнь молодого человека до этого самого момента. Все эти бесплотные поиски, обреченные на провал попытки, бесконечный и бесцельный бег по кругу… Пустое и бесполезное. Единственное, что еще имеет хоть какой-то смысл в этом безумном, погрузившимся в ядерный холокост мире, сейчас находится прямо перед Помощником, вытаскивает его из душевой и параллельно пытается остановить кровотечение неловкими и отчаянными движениями.       — Тебе никто не говорил, что ты очень красивый, когда тебе страшно? — заплетающимся языком прошелестел Ноа, хрипло посмеиваясь от того, как он едва ли может разобрать черты лица Иосифа, но при этом точно видит, как ослепительно блестят капли воды на его скулах. Совсем как слезы в его глазах.       К слову, это была первая фраза, которую Ноа произнес в адрес Иосифа с момента их попадания в бункер.       Дохуя романтично. Уверен, именно с таких слов и начинаются все хорошие истории любви родственных душ.       Следующие несколько, предположительно, дней прошли для Ноа в мучительном и совершенно хаотичном чередовании бодрствования и забытья, причем оба состояния не приносили парню ничего хорошего. Но все же оно того стоило, пусть и не привело к планируемому результату. Вновь иметь возможность увидеть душу Иосифа, так неописуемо связанную с его собственной и похожую на нее. Ради такого Ноа еще раз вены перерезал бы, честное слово. И необязательно себе.       Всё это время Иосиф был рядом с Помощником. Собственно, даже если бы он захотел, он бы никуда от него не смог деться, бункер-то не самый просторный. Ноа не знает, как именно Отцу удалось вытащить его с того света. Молитвы, как ни странно, определенно имели место быть, потому что Ноа абсолютно точно их слышал, иногда из другого помещения, иногда прямо над своим ухом, так близко, что молодой человек мог почувствовать теплое, ровное, лишь изредка сбивающееся дыхание на своей коже.       В то время Ноа меньше всего думал о том, что теперь Иосиф увидел шрамы и узнал, что они соулмейты. В определенном смысле парень даже ощутил облегчение, словно наконец-то поделился какой-то страшной тайной, таким образом чуть освободив себя от ее тяжелого груза, частично переложив его на другого человека.       Когда Ноа окончательно пришел в себя, лежа на диване (разумеется, без рубашки, теперь в ее ношении нет никакого смысла, скрывать шрамы ему теперь незачем, а Отец этим вообще никогда не занимался), а Иосиф молча сидел в некотором отдалении от него на стуле, это чувство облегчения никуда не исчезло, наоборот, только усилилось. Это даже не совсем и облегчение, простая готовность принять любой исход ситуации.       Ноа повернул голову к Иосифу, чтобы вступить с ним в очередной напряженный зрительный контакт, от которого искры в воздухе появляются, словно от электричества. Иосиф в тот момент был непроницаем и холоден еще больше, чем обычно, а это ничего хорошего никогда не сулило. К счастью, Ноа уже мало чего боится. В конце концов, в той ванной комнате он уже увидел самую прекрасную вещь в своей жизни, ничего лучше уже не будет.       Сестрица всегда говорила, что соулмейт — это лучшее, что тебе уготовила жизнь. И, черт побери, он ведь правда лучшее, что со мной случалось и случится когда-либо. И вместе с тем худшее.       — Ты ненавидишь Его за это? — неожиданно спросил Ноа, так что, кажется, даже застал Иосифа врасплох. Тот еле заметно вздрогнул и посильнее сжал сложенные в замок пальцы. Должно быть, он понял, кого имел в виду Помощник, и для него это оказалось довольно болезненной темой.       Всё это время он служил Богу, который так уморительно жестоко поступил с ним, сделав меня его родственной душой. Мне почти его жалко.       Точно болезненной. Впервые за всё это время Иосиф не выдержал зрительного контакта и медленно отвел взгляд на покрытое его шрамами тело Помощника.       Почему-то Ноа, так долго ждавший подобного, совсем не ощущает себя победившим.