начало и конец
24 августа 2018 г., 14:06
Мирон впервые за долгое время вновь вдыхает промозглый, сырой воздух осеннего Петербурга. Пахнет мокрым асфальтом, сгнившими листьями и абсолютной безнадегой — все вместе нагнетает знакомую меланхолию, от которой хочется опять убежать в солнечный Лос-Анжелес. Но он не сможет этого сделать, потому что это — серое, всегда слишком холодное и скучное это — его дом. Настоящий дом, который всегда готов принять его обратно, несмотря на все то дерьмо, что он натворил, на все те слова, которые когда-то были грубо выброшены в порывы колючего ветра.
Новые кроссовки тонут в луже, пока одежда мокнет под тяжелыми каплями дождя. У него с собой ничего — ни зонта, ни куртки, ни мыслей, ни целей. Только неестественная полуулыбка на посиневших губах и желание просто ходить и ходить, пока не наступит ночь, а затем утро, а потом — новый бессмысленный день. Депрессия? Нет. Опустошенность — подходит куда больше. Он выдохся — реализовал все свои мечты и планы, добрался до самых вершин и сделал так, что никто и никогда его оттуда не сбросит. И теперь — он закончился. Звучит тупо, но такова правда — она всегда поначалу кажется идиотской шуткой.
Ноги — ебаные предатели — привели его прямиком к самому началу — «1703» вообще не изменился. Мирон заходит не сразу — сначала он смотрит на циферблат наручных часов, затем куда-то вверх, в небо, потом зачем-то потирает шею и наконец дергает за дверную ручку. Его окатывает гул людских голосов, вокруг витает запах обыкновенного русского пива — признаться честно, он немного скучал. Чуть-чуть. Странно, но никого из знакомых он не заметил, зато новый молоденький бармен, видимо, узнал его — пялился во все глаза и изо всех сил старался не уронить напиток, который заказал Мирон. Ему-то восемнадцать есть вообще? Или за два года в России поменялись законы?
Он проводит рукой по коротким волосам — очень непривычно. Отстричь, может, к чертовой матери? Делает глоток из огромной кружки, и золотистая жидкость уменьшается в объеме чуть ли не в два раза. Столько работы выполнено — теперь можно себе позволить! Правда, счастья почему-то совсем не чувствуется. Вообще ничего не чувствуется. Как будто эта сраная чувствовалка вырубилась еще несколько месяцев назад, а у Мирона нет инструкций на такой экстренный случай. Вот и решил забить — и так жить можно, даже лучше. Даже лучше. Даже лучше. Лучше. Тьфу, блять — мерзко стало от самообмана, к которому он прибегает слишком уж часто.
Отгородившись от шума, он даже не заметил, как кто-то приземлился на соседний стул. Безучастно смотрел в стену и тряс правой ногой (привычка еще со школы). Телефон активно вибрировал в кармане, и он заметил это только спустя пять минут. Семнадцать пропущенных от Вани. Откуда у него новый номер? Мирону польстило, что друг (а друг ли все еще?) так усердно пытался найти с ним контакт на протяжении этих двух лет. Скорее всего, конечно, ему просто хотелось набить Федорову ебало за то, что тот внезапно кинул всех и все и свалил в Штаты… Опустим этот момент. Он выпрямил спину, потянулся, и услышал, как захрустел позвоночник. И ощутил, как внезапно на его рукав вылилось что-то липкое и холодное.
— Твою мать, смотреть надо, че творишь! — рассерженно воскликнул он, принявшись оттирать пятно (тщетно, разумеется) салфеткой.
— Нехуй было руками махать!
Он остановился и застыл, подумав, что ему показалось (он надеялся, что ему показалось). Медленно поднял взгляд. Херовая штука — эта ваша надежда.
Если бы он увидел ее издалека, то вряд ли узнал бы: все (абсолютно) в ней было какое-то не такое — отдаленно чужое и более правильное. Отвратительное слово — правильная. Но по-другому описать нельзя, потому что сейчас она выглядела живой, настоящей. Господи, да она буквально светилась вся, как вампиры из ебаных «Сумерек»! Мирон боялся сделать лишнее движение и спугнуть (бред какой-то, правда) ее, потому что тогда вероятность больше никогда не пересечься возрастет. Хотя с какого хуя ему надо с ней пересекаться? Пошла она в пизду, собственно, как и два, три, четыре года назад — как всегда и навсегда. Он облокотился о барную стойку и наблюдал, как она меняется в лице, когда до нее тоже доходит. Раздражение переходит в недоумение, а потом перетекает в напускную (конечно, она ведь такая — фальшивая изнутри и снаружи) самоуверенность.
— Блудный жид вернулся? Вот это новость.
Голос своей чистой новизной режет, режет, режет — Мирон даже невольно вздрагивает.
— Надо же кому-то культуру на плаву держать, — отвечает он в своем духе.
Она закатывает глаза и даже это, сука, получается изящно — что стало с Ярославой, которая на спор могла выпить одиннадцать рюмок водки за минуту, а потом блевала за гаражами? Мирон невольно принялся рассматривать ее, отчего она недовольно поморщила свой вздернутый нос и немного отодвинулась.
— Культура без тебя не утонет, скорее наоборот — твое блядски огромное эго ее потопит.
Нависло странное молчание. Иронично — раньше он бы и подумать и мог, что она способна молчать дольше десяти секунд, особенно когда есть шанс поддеть Мирона. Но она просто сидела, закинув ногу на ногу,смотря в стакан с темным виски, сохраняя непроницаемое выражение лица, которое дико раздражало. Ну, давай же, плюнь кислотой, брызни ядом, ты ведь обожала это делать. За два года, должно быть, много всего на душе накопилось. На душе. Вьетнамским флешбэком накатывает воспоминание и собственная фраза, выговоренная четко и яростно. Ты же пустая. Абсолютно пустая.Нет души — никакая. Мне жаль тебя. У нее вдруг сделался такой вид, будто бы она прочла его мысли — глаза остекленели, озлобились.
— Мое эго подстраивается под количество заслуг. Твое — просто пытается спрятать за собой все тупые загоны. Джуби подметил это еще тогда, в диссе.
— Снова хочешь версус? — она вскинула густую бровь, язвительно ухмыльнувшись.
— Если это и случится, то тебе не повезет так, как в прошлый раз.
Ярослава фыркнула и опустошила свой стакан, скривившисьиз-за горького вкуса, обжигающего горло. Мирон до сих пор делал вид, что ему было наплевать: да, он проиграл, но при этом продолжал разъезжать с концертами по стране и писать новый материал. Но, несмотря на все, ему не было похуй. Ему было кардинально противоположно этому «похуй». Он был унижен, уязвлен и растоптан. А кем? Девчонкой. Девчонкой в дурацком красном свитшоте, с немного гнусавым голосом и чересчур дерзкой улыбкой. Внутри у него все горело адским пламенем и (боже, почему?) точно так же горит прямо сейчас — сильно, ярко, больно. Но Мирон, как обычно, и вида не подавал. А ведь он называл ее фальшивкой, прячущую свою горечь за сарказмом и грязными шутками, а сам-то… Это считается лицемерием?
— Пошел ты, — только и вымолвила она, пальцами заправив прядь волос за ухо, даже не взглянув на него.
Мирон поперхнулся пивом. Он закашлялся, вытер рот рукой и зажмурился, видимо, думая, что у него уже начались галлюцинации. Вдох-выдох, вдох-выдох, не такой уж он и старый, чтобы за ним маразм пришел, вдох… Он открыл глаза — выдох где-то задержался и не собирается возвращаться. Весь выпитый алкоголь внезапно попросился наружу, а в груди неприятно похолодело. Мирон понять не мог, что безумнее: оно или то, что его оно настолько сильно задело. Нога упрямо не переставала нервно трястись.
— Что это за хуйня? — максимум, что ему удалось выдавить, когда он слабо кивнул в сторону ее правой руки, где на безымянном пальце блестело кольцо с крупным и невероятно (омерзительно) красивым камнем.
Ярослава дернулась и рефлекторно убрала ладонь с барной стойки, спрятав ее в тени. Она не спешила отвечать — словно десять раз перебирала в голове всевозможные слова.
Чего ты тянешь, дура, я сейчас откинусь прямо здесь. Говори уже, что поспорила с кем-то, ну или просто прикалываешься. Давай!
— Не твое собачье дело, — огрызнулась она.
Ты еще, блять, в таком тоне со мной разговариваешь?
И тут она подняла голову, распрямилась как-то и сжала светлые губы в тонкую ниточку. И сказала:
— Я замуж выхожу.
Упало. Что-то за грудной клеткой определенно упало, потому что в ушах зазвенело, а ребра захрустели так, что совсем вот-вот треснут и осколки вопьются в легкие, окончательно лишив способности дышать. Бар и правда ходуном пошел или это просто у него голова кругом? Надо что-то предпринять, срочно, срочно, срочно!
Мирон сдавленно рассмеялся. Не по-настоящему — отрывисто и грубо. Но этот смех не прекращался, он все лился и лился, аж слезы на глаза навернулись. Подавляя желание еще раз расхохотаться, более-менее успокоившись, он посмотрел мутно на удивительно спокойную Ярославу:
— Ты? Замуж? Не пизди, Карелина, кто ж тебя такую возьмет.
Она встала, отряхнулась. Мирону отчаянно захотелось встать тоже, чтобы почувствовать, как ее затылок едва касается его подбородка — ему слишком не хватает наличия старогодоброго превосходства, хотя бы немного, хотя бы на немного. Сейчас их лица были на одном уровне, и разделяли их жалкие сантиметры. Ярослава чуть подалась вперед и с довольным (вот она, та самая желчь, о которой он буквально молил мысленно) кошачьим оскалом процедила сквозь зубы:
— Больше нет Карелиной и Машновой. Ярослава Евстигнеева — звучит намного лучше.
У Мирона останавливается все: кровь в венах, мысли в голове, сердце (невероятно, оно все еще есть, а он-то уже и позабыл о его существовании) в груди. Он хотел было ответить, что-то гадкое и за рамки вон выходящее, чтобы сокрушить, уничтожить… Но всевозможные фразы комом застряли в глотке. А она зачем-то пожала плечами, с силой похлопала его пару раз по спине и ушла, оставив Мирона умирать, умирать, умирать.
Он вываливается на улицу через заднюю дверь в одной футболке (толстовку он оставил внутри), и ночной холод резко ударил его в нос. Дождь усилился и перерос в самый настоящий ливень, барабанящий по крышам и дорогам. Мирон дрожащими руками достал телефон и судорожно набрал контакт, которого игнорировал два года и один день. Гудки — будь они прокляты — эхом отдавались в черепной коробке.
— Мирон? — послышался хриплый мужской голос из трубки. — Мать твою, я столько звонил, я…
— Что за хуйня, Ваня?! — срывается он на крик и пытается не так бешено глотать кислород.
— Ты о чем? Объясни, Мир.
Ему не хватало друга. Мирону действительно чертовски сильно не хватало друга. Почему все сложилось именно так паршиво?
— Нет, это ты объясни, какого хера ты творишь, Евстигнеев!— внутри колет неприятно, когда вспоминается недавнее «Ярослава Евстигнеева — звучит намного лучше». — Жениться, сука, собрался…
Он остановился и прислушался — из динамика лишь прерывистое дыхание. Правда, значит. А она поначалу казалась идиотской шуткой — накрылась бы лучше пиздой эта сраная философия!
— Послушай, я ведь хотел рассказать, с самого начала хотел, но ты…
— Ты мог выбрать кого угодно, Вань, — теперь уже совсем тихо чуть ли не прошептал он. — Яра? Серьезно, Яра?
Видел бы он себя сейчас со стороны — жалкое зрелище. Гнев вперемешку с такой новой горестью и из ниоткуда появившейся обидной и… разочарованием?
— Слава. Она ненавидит, когда ее Ярой называют, — после недолгой паузы выдал Ваня.
Мирон сжал челюсти так, что по скулам заиграли желваки.
— Я, блять, знаю.
Он нажимает на «отбой», прячет телефон в карман и не возвращается в бар за толстовкой.
Оказавшись в пустой не прогретой квартире, Мирон, не снимая обуви, идет в спальню и падает на кровать, уставившись в потолок. С губ срывается горький смешок — таким долбоебом он себя никогда не чувствовал. А ведь все эта Карелина — язык не поворачивается ее другой фамилией называть — виновата. Пизда тупая, как была, так и осталась. Встает и без особого энтузиазма роется в пыльной тумбочке в поиске сигарет. Сколько не курил? Не помнит. Но сейчас самое время продолжить — иначе от переизбытка всего он взорвется нахуй, и придется друзьям — кроме Вани — его ошметки со стен отдирать. Никотин — как спасательный круг. Не верь жиду. Ведь когда тот говорит, что бросает спасательный круг — твоя карьера идет ко дну. Вот тут ошибочка — не карьера, а ты сам ко дну идешь, медленно и мучительно.
Мирон натыкается на что-то инородное. Он прикладывает усилия, чтобы вытащить это из-под завала всякой дряни и уже через долю секунды держит в руках смятую пожелтевшую кепку. Разворачивает ее, распрямляет и читает надпись, от которой появляются рвотные позывы: «Antihype». Она не должна быть здесь, он ведь давным-давно выкинул ее к чертям собачьим, то ли в окно запульнул, то ли в мусорный бак сразу. Или память старика подводит? В любом случае — не поздно избавиться от этой хуйни и сейчас.
Чтоб наверняка.
Чтоб навсегда.
(Навсегда ничего не бывает.)
* * *
Два года и два месяца назад
Мирон слышит звонок в дверь и, проклиная весь белый свет, плетется в коридор. На пороге перед ним предстает нечто, похожее на смесь девушки и пятнадцатилетнего рэпера-беспризорника. Она, не здороваясь, бесцеремонно вошла в квартиру и осмотрелась. Судя по ее шатаниям и отчужденному взгляду — пьяная, в доску. Недовольно цокает и делает разворот на сто восемьдесят, чтобы снова оказаться лицом к лицу с раздраженным хозяином. Его скривившееся лицо ее насмешило. — Скучно у вас как-то, Мирон Янович. Чисто слишком и холодно. — Ты какого хера приперлась? — не обращая внимания на ее упреки, спросил он, скрестив руки на груди. — Предупредить. — Не понял? Ярослава неодобрительно покачала головой. — Нельзя дотрагиваться до оппонента. Ладно, я молчала, потому что, блять, не хотела выглядеть нытиком. Но мне вот птички напели, что когда тебе Саня предъявил за это, ты… Что ты ответил? Мирон усмехнулся и сделал несколько шагов вперед — этого хватило, чтобы заставить ее невольно попятиться и чуть не упасть, задев табуретку. — Я ответил, что мне до пизды эти правила и я буду делать то, что моей душеньке угодно. Тем более — если это касается тебя. У Ярославы раздулись ноздри от негодования и злобы. Но в глазах Мирона она не выглядела устрашающе, наоборот — по-детски забавно. Так и хотелось потянуть ее за кончик носа, как он делал это маленькому племяннику, когда тот ругался. — Прекрати строить из себя звезду вселенского масштаба и спустись, сука, на землю. Ты всего лишь очередной зазнавшийся хуй, который решил повыебываться. Поверь, я думала, что на версусе все сказала, но, видимо, нет. Если ты еще раз своими блядскими руками… — на одном дыхании выговорила она, но не смогла закончить. Мирон положил правую руку ей на плечо. Затем левое на другое плечо. И сделал (опять, сука, ну нахуя?) шаг вперед, специально надавливая весом на ее костлявые плечи. Ярослава стукнулась спиной о стену (лучше бы Мирона об стену его лысой головой). — Продолжай, я слушаю, — едко произнес тот. Она держалась под его натиском вполне достойно. Ему послышалось, что у нее зубы от гнева заскрипели даже. Ярослава вздернула подбородок, чтобы смотреть ему прямо в полупрозрачные (словно стеклянные) глаза. Козырек ее белой кепки почти упирается ему в лоб. — Сколько бы ты ни старался поднять себе цену, ты все еще тот забитый мальчишка, обиженный на весь мир — не стоишь ничего совершенно. Все ехидство моментально испаряется, отставляя лишь тухлую досаду. Мирон смотрит на нее сверху вниз. Вот она, еще ближе, чем вчера. Невысокая (сто шестьдесят пять максимум), в рваных джинсах, которым, наверное, уже года четыре, в выцветшей толстовке со сломанной молнией, в любимых затертых кроссовках. Тощая и немного бледная, с едва заметными синяками под глазами, а глаза на удивление красивые — серые с голубым отливом, невероятно глубокие, манящие. Волосы пепельно-русые — непослушные очень — топорщатся в разные стороны, как и густые длиннющие ресницы. Мирон опускает глаза на ее губы — сухие, растрескавшиеся. — Сука ты, Яра, самая настоящая. И, не дав ей возмутиться по поводу ненавистного «Яра», вгрызается в эти (вовсе! не! привлекательные!) шершавые губы. Она не сопротивлялась — просто охуела и не выхуела. Если ты не ответишь, идиотка, мне придется пожалеть об этом. Господи, она о т в е ч а е т. Так, что Мирона молнией ударяет. Так, что все тело от слепого желания изнывает. Так, что он на все готов, лишь бы она ответила еще раз. Утром Мирон просыпается один. Смятая подушка рядом все еще теплая — он хмыкает. Идет на кухню за кофе (голова болит, будто вчера он полночи жестко бухал) и случайно замечает в углу забытую кепку. Забыв о спасительном кофе, он осторожно берет ее в руки, возвращается в комнату, фотографирует и отправляет фото на номер, который даже в телефонную книгу не занес. «Что мне с этим делать?» Ответ приходит сразу же. «Сожги». Мирон думает. «Если подробности прошлой ночи всплывут, твоей репутации конец». Ярослава, наверное, тоже думает, потому что сообщение на экране появляется через несколько минут. «Мою репутацию уже ничто не испортит». Затем еще одно: «Ты специально, да?» На этот раз он даже не думает и пишет коротко и ясно. «Да». Не хватает ему смелости признаться (самому себе, для начала), что он действительно хотел этого. И не было у него никаких подлых замыслов. Было только непривычное ощущение в груди и ее горячие прикосновения. «Вместо кепки сожги лучше себя». Мирон смиренно опускает голову и выключает телефон.* * *
Сегодня Ярослава была другая.Свежая, с ровной осанкой. Никаких признаков плохого сна или чрезмерного количества алкоголя. Волосы уложены аккуратно, мягкие и здоровые; зубы избавлены от легкой желтизны и едва заметной кривизны. На щеках даже румянец появился. Одета она была скромно, но уже больше по-девичьи. Неестественная. Не мироновская. Он фотографирует кепку и набирает запомнившийся (какого хуя он его запомнил?) номер. «Что мне с этим делать?» Прошло семнадцать секунд. «Оставь лежать еще два года. Глядишь, когда в третий раз найдешь, захочешь вздернуться». Он издал какой-то нечленораздельный звук — нечто, смахивающее то ли на львиный рык, то ли на вымученный смешок. «Сука ты, Яра, самая настоящая». Он смотрит в экран телефона, не моргая и не дыша. «Повторяй почаще. Может, станет легче». И сразу следующее: «Не станет». Мирона вновь пробирает трагический нервный смех. Куда же, блять, запропастились эти ебучие сигареты?
