Свобода выбора

Новую рабыню Тами заметила вечером. Форт в это время всегда походил на муравейник, его жители, организованные и деловитые, занимались своими делами: легионеры обходили периметр, ужинали либо упражнялись с оружием, рабы готовили пищу, присматривали за животными, приводили в порядок лагерь и снаряжение. Каждый был занят, каждый куда-то спешил, каждый — кроме нее. Новенькая была невысокой и щуплой, вряд ли ее взяли для тяжелых работ. Скорее — для чьего-то личного пользования. Она стояла на дороге, ведущей к палатке самого Цезаря, мешая идущим, и растерянно озиралась по сторонам. Совсем как Тами в свой первый день в лагере Легиона. Разговоры между рабами не поощрялись, но что-то внутри Тами дрогнуло, ей стало жалко новую рабыню — настолько, что она отложила свое шитье и подошла к ней. — Не бойся, — сказала Тами. — Тут не так уж плохо. Кто тебя привел? Рабыня повернулась к ней, прядь неровно остриженных волос качнулась в сторону, открыв взгляду два длинных рубца, начинающихся на виске. Женщина поспешно поправила волосы. — Фрументарий Инкульта, — ответила она. — Тебе очень повезло, — Тами положила руку ей на плечо. — Он почти не появляется в лагере. К тому же, я слышала, что он никогда не бьет своих рабынь. Вульпес Инкульта — хороший хозяин. — Хозяин? — женщина нахмурилась. — Причем тут... а, поняла. Я не его рабыня. Тами покачала головой. Все они через это проходили: отрицали, гневались, пытались бороться. Потом смирялись и даже привыкали. В конце концов, для многих из них рабство в Легионе было намного лучше жизни в Пустошах. Настанет день, и эта новенькая тоже привыкнет. Тами хотела было ей об этом сказать, но не успела — полог, закрывающий вход в палатку Цезаря, дрогнул, и на пороге возник хозяин новой рабыни. Тами поспешно отступила, но Вульпес Инкульта едва ли обратил на нее внимание. — Курьер, следуй за мной, — приказал он и снова скрылся в палатке. Женщина немедленно подчинилась. А говорила, что не рабыня, подумала Тами, глядя ей вслед. Инкульта назвал ее курьером. Слово из прошлого: курьер, это тот, кто разносит письма и посылки. Значит, эта женщина — почтовая рабыня, должно быть, очень умелая, раз Инкульта решил подарить ее самому Цезарю. Проще простого. Тами стоило выкинуть новенькую из головы и вернуться к шилу и коже, и она вернулась, но то и дело поглядывала на вход в палатку. Было в этой женщине что-то особенное: в том, как она держалась и говорила, в том, как смотрела на Тами: удивленно, будто никогда не слышала о рабстве, и... сочувственно. Она долго не возвращалась — с полчаса, если не больше, а когда курьер, наконец, вышла, то, к удивлению Тами, на ней по-прежнему не было ошейника. Позже Тами узнала, что Курьер — это еще и имя. Своего прошлого эта женщина не помнила, а из всех прозвищ признавала только одно. Она появлялась в лагере Легиона и уходила, когда ей захочется, будто свободная. Даже легионеры, не считавшие женщин за людей, говорили с ней уважительно и смотрели будто на равную. Это было странно. Это было неправильно. Среди рабов ходили слухи. О том, что Курьер — любовница Цезаря. О том, что Курьер знает какую-то тайну. О том, что Курьер — новый агент Легиона в столице плутократов. О том, что Курьер — бывший писец Братства Стали, сбежавшая с их секретами. О том, что Курьер... в общем, слухов было немало. Она приходила часто, но к ней невозможно было привыкнуть. Расхаживала по Форту, разговаривала с людьми, и даже с рабами. Курьер расспрашивала их о лагерном укладе, о законах Легиона, о том, как им живется — и охотно отвечала на любые вопросы. И — о чудо! — рабов даже не всегда наказывали за разговоры с ней. Обычно им запрещали собираться вместе, но для Курьера сделали исключение. И иногда, вечерами, она усаживалась рядом с рабами возле их костра и рассказывала о Пустошах. Об их опасностях и чудесах. О мутантах, гулях, когтях смерти — и о земле, которая светится по ночам, о рассвете над скалами Зайона, о Нью-Вегасе, грязном, порочном, но сияющем и прекрасном, где не жалеют денег и электричества. Эти рассказы задевали что-то внутри Тами. Она вспоминала свой город — маленький, всего на дюжину домов, но такой родной и уютный. У них тоже было электричество — вернее, целый один генератор, и иногда, в праздники, если удавалось достать немного топлива для него, их мэр включал старенький проектор, и они смотрели довоенные фильмы. Пленка выцвела от времени и бесконечных повторов, но Тами все равно не могла оторвать взгляда от давно уже мертвых мужчин и женщин, чьи безмолвные тени смеялись и плакали на обшарпанной стене. И в те плохие дни, когда хозяин Тами, декурион Герминий, забирал ее в свою палатку, она отворачивалась от него, закрывала глаза и видела на изнанке век яркий город, и шпиль башни, и полосы света на низких облаках — небо, похожее на мертвый канал. Тами не знала, что такое «мертвый канал», но Курьер говорила именно эти слова, и Тами старалась представить себе это небо изо всех сил. А потом настал день, когда злющий, как черт, ветеран Антоний согнал рабов в кучу и сообщил, что с этого дня женщина, известная как Курьер, объявляется вне закона. Каждый, кто увидит ее, должен немедленно доложить об этом легионерам. На тех же, кто скроет информацию о Курьере, либо, упаси Цезарь, хоть чем-то поможет ей, немедленно спустят собак. Тами проснулась от того, что кто-то зажал ладонью ей рот. Она дернулась, и придушенно пискнула, но знакомый голос успокаивающе зашептал ей в ухо. — Тихо, тихо, это всего лишь я. Глаза привыкли к темноте, из окружающего мрака проступило бледное лицо — рядом с Тами сидела Курьер. — Я вернулась за вами, — прошептала она. — Погоди, я сейчас. Курьер провела рукой по лицу, сдвигая на лоб громоздкую маску. Тами почувствовала легкое прикосновение пальцев к своей шее, что-то щелкнуло и ее ошейник распался на две половинки. — У нас мало времени, — продолжала Курьер. — Никто не увидел, как я сняла часовых, но скоро будет новая смена. Мы должны успеть, до того, как легионеры заметят. — Успеть? — переспросила Тами, плохо соображавшая после сна. — Успеть уйти. Я пришла, чтобы освободить вас. Ты должна мне помочь с остальными, я… Она продолжала что-то говорить, но Тами уже не слышала. Свобода. Она беззвучно прошептала это слово, будто вспоминая давно забытый вкус. Свобода означала, что больше не будет побоев, не будет Герминия, который наваливался на нее, вжимая в твердую землю, выкручивал ей руки, бил и щипал, чтобы она кричала, не будет изнуряющей работы, не будет пальцев, исколотых в кровь, не будет боли и унижений, не будет ничего плохого. — Тами? Ты мне поможешь? Тами кивнула. Не глядя Курьеру в глаза она сказала: — Конечно, но ты должна уйти. Я сама разбужу остальных. — Почему? — удивилась Курьер. — Нам надо спешить, а вдвоем мы справимся гораздо быстрее. — Другие рабы... они боятся тебя. Если увидят — поднимут крик. Жди нас у выхода, я сделаю все сама. — Уверена? Тами снова кивнула. Курьер быстро сжала ей плечо и выскользнула из рабской палатки. За откинутым пологом мелькнули огни лагеря и кусочек неба — темного, бесприютного, по-настоящему мертвого. Нью-Вегас, подумала Тами. Прим, Новак, Гудспрингс — образы из рассказов Курьера сами собой всплывали в ее голове. Рейдеры, гули, снова рейдеры. Мутанты и когти смерти, касадоры и чудовищные растения — все это поджидало ее за порогом лагеря. Свобода означала, что больше не будет защиты. Свобода означала Пустоши. Тами подняла ошейник и снова защелкнула его на своей шее.