Блюститель веселья

      Заходящее солнце медленно спускалось за горизонт, исчезая за длинной чередой домов и деревьев. Легкий ветерок разносил по парку обрывки фраз, смех и крики, доносящиеся с особо страшных аттракционов, колыхал связки воздушных шаров и путал пряди париков разнообразных артистов. Он нес с собой прохладу и сладкий запах сахарной ваты.       Оживление потихоньку сходило на нет; толпа рассасывалась, распуская свои единицы на все четыре стороны: кто домой, кто гулять по ночному городу, а кто собирался навязаться в гости. Все шло к закрытию. И вот долгожданный час пробил, зеваки все разошлись, и артисты, утомленные дневной суетой и духотой, направились к раздевалке, благодушно переговариваясь обо всем подряд. Лишь один человек не торопился забрать свои вещи, чтобы направиться домой. Он стоял, печально осматривая опустевший парк и неподвижно замершие аттракционы: лошадки, дракончики, машинки. Он прокручивал в руке последний оставшийся надувной шарик, которому не посчастливилось попасть в руки ребенку. С немолодого лица сползла та веселая улыбка, с которой мужчина смешил детей днём. Она исчезла, накинув несчастному сверху лет пять.       Еще раз окинув взглядом пустой парк, Иван Павлович медленно отправился к раздевалке. Большинство артистов уже разошлись, остались только самые нерасторопные и такие, как он, которым некуда было торопиться. Как и думалось, в плохо освещённой комнате с голубыми шкафчиками, которые от времени потеряли свой цвет и казались серыми, почти никого не было. Нехотя стянув рыжий парик с завитушками, Иван Павлович отправился к умывальнику, в надежде смыть накопившуюся за день усталость. Противный скрип разнесся по гримёрной, и из крана ударил поток холодной воды. Мозолистые руки распространяли живительную влагу, размазывая цветастый грим по осунувшемуся лицу. Черные и серые капли скатывались в раковину и уносились в водосток. Скрип повторился, и артист пошел к своему шкафчику, даже не заглянув в зеркало, застеленное тонким слоем пыли. Желания снимать рабочую одежду совершенно не было, поэтому он переодел только огромные клоунские штаны, оставив яркую желтоватую рубашку и цветастое жабо, поверх которого, словно колье, висел красный накладной нос. Окинув комнату взглядом, Лебовски вышел, прикрыв за собой облезшую дверь. Чёрный великоватый пиджак был накинут на сутулые плечи.       Иван Павлович медленно шел по освещенной улице. Из витрин уже закрытых магазинов валил яркий свет, на тротуар падал отблеск фонариков и искрящихся надписей. Но актер даже не смотрел на это смешение красок. Лишь перед одной надписью он остановился, глядя на нее в недоумении, словно никогда раньше и не видел. На ней была изображена легкая фигурка танцовщицы, состоящая из мелких мигающих розовым цветом фонариков, и над ней красивым шрифтом сияла надпись, гласящая “У балерины”. Почему именно “У балерины”, Лебовски не знал. Может у хозяина этого заведения была мечта выступать на большой сцене, исполняя роль Щелкунчика в балете, хотя такая тучная фигура вряд ли стремилась к плавным и мягким движениям, прыжкам и пируэтам. В общем, он решительно не понимал, чем руководствовался хозяин заведения, давая ему такое странное название. С сомнением осмотрев дверь, мужчина решился зайти в бар, в котором бывал пару лет назад довольно часто. Даже слишком часто.       В обстановке ничего не поменялось, тот же полумрак, освещаемый бледными синими лампами, царил в основной части зала. От барной стойки, как и раньше, бил противный желтый свет, который отражался и рассеивался, наталкиваясь на множество бокалов, рюмок и прочего. Это место не менялось, и, видимо, ничто было не в силах его поменять. Зато изменился сам Иван Павлович. Что - то пробормотав бармену, актер уселся в углу стойки, вглядываясь в желтые лампы, рассматривая руки и ладони, которые из-за этого странного света казались совсем мозолистыми и морщинистыми; время его не щадило. По всему залу раскатами распространялась какая-то мелодия, периодически заглушаемая смехом, разговорами и хмельными выкриками. Погруженный в свои мысли и воспоминания, Иван Павлович не сразу заметил, как рядом с ним примостился человек лет сорока, беспорядочно о чем-то лепеча. - Извините мне мою бесцеремонность,- весело начал неизвестный, - но что же вы такой мрачный в столь прекрасный вечер! Позвольте представиться...- очередная фраза была проглочена раскатом музыки, смешанной со смехом. Актер нехотя повернулся к новому собеседнику. Тот выглядел по-щегольски, но было в нем и нечто отталкивающее. Аккуратно зачесанные набок чёрные волосы; аристократическая бледность, что в это жаркое лето было невероятным; темные, практически черные злые глаза, в которых плескались все те же противные желтые огоньки. И заканчивался образ костюмом-тройкой с вертикальными полосками, который ужасно контрастировал со старым пиджаком и цветастой клоунской рубахой артиста. -Так что же вас гложет, Иван Павлович? - мягко улыбнулся собеседник, жутко растягивая и без того большой рот. Легкий укол беспокойства почувствовал артист. Откуда этот человек знает его имя, он, вроде, не представлялся. Но сомнения были тут же отброшены в сторону, какая разница, откуда он знает его имя, ведь сегодня это их первая и последняя встреча. -Ничего особенного, вспомнилось кое-что,- пробормотал Лебовски, сильнее понурив голову. -Что же вы такой неразговорчивый!- визгливо воскликнул пришелец,- потешьте же нас своим рассказом, - попросил он уже мягче, словно уговаривая ребенка. Странно, но артист почувствовал доверие к этому совершенно незнакомому человеку. Никому он не рассказывал о своих тяготах и печалях, а сейчас был готов раскрыть все какому-то незнакомцу из бара. - Я тоскую по жене и дочке, - слова словно сами выходили из его рта,- она ушла от меня 3 года назад вместе с моей крошкой. Все моя вина. Но я скучаю, без них моя жизнь совершенно пуста и бессмысленна. Не ценил я их, а теперь остается жить лишь воспоминаниями. Все бы отдал, чтоб все было как раньше,- последняя фраза была сказана почти шепотом. На сердце стало еще тяжелее, понурая голова опускалась все ниже, а сгорбленная спина сильнее ссутулилась. Все тот же противный желтый свет бил в лицо, плескался в слезящихся карих глазах артиста. -Какая печальная история, - театрально промолвил неизвестный, закидывая руку в кожаной перчатке на плечо несчастного,- Но хотелось бы подчеркнуть, что у вас, у людей, вечно одни и те же проблемы: то дама сердца пропала, то собачонка. Эх, вспомнился мне Родриго Борджиа, которого еще аптекарем сатаны прозвали, вот это человек был! Хотел власти – стал Папой Римским, даже контракт не захотел заключать. Хотя в итоге все равно ко мне попал, что уж поделать, убийство – грех, люблю эту заповедь! - весело хлопнул в ладоши собеседник, - Но, время - деньги, говорите, все готовы отдать? Душа. Как насчет…- узкие губы снова были растянуты в той жуткой улыбке, а в черных глазах плясал отблеск жёлтых ламп.       Часть фразы потонула в громком смехе новоприбывшей компании, ввалившейся в маленькие двери бара. Официантка, что парила меж посетителей, направилась к этой группе, бросив мимолётный взгляд на сутулую спину, понурую голову, желтоватую рубаху и виднеющееся цветастое голубое жабо. Пред ней всплыл образ того доброго клоуна, что она часто видела в парке. “Вот он, блюститель веселья”,- грустно подумала она. Но мысли о печальном клоуне сразу же были откинуты, заменяемые думами о повседневных хлопотах. Говорят, после этих событий, в парке появился новый клоун, что должен был заменить старого. Никто не знает, куда исчез Иван Павлович. Кто-то говорит, что в увольнение ушел, а кто-то считает, что пропал. Никому не известна судьба одинокого артиста. И только бар “У Балерины” молчаливо хранит тайну разговора, что произошел между таинственным незнакомцем со злыми глазами и несчастным актером.       Ночной город продолжал жить своей жизнью. Разноцветные огоньки все так же разбивали мрак своим сиянием. Здание Балерины продолжало заманивать посетителей своей мигающей розовыми лампочками вывеской со стройной танцовщицей. Все тот же полумрак царил в основном зале, и тот же противный жёлтый свет разбавлял синеву комнаты. И никто уже не обращал внимания на загадочного мужчину лет сорока в дорогом костюме-тройке, на чьём лице застыла жуткая участливая улыбка.