And our paper houses reach the stars

Луи чувствует себя грязной лужей, в которую наступает, спеша домой. Мысли в его голове вьются слишком быстро, и он отдал бы все, чтобы забыть сегодняшний день. (Вообще всю его сознательную жизнь, на самом деле.) В воздухе пахнет дымом, сыростью и гнилью. Это запах октября. Погода почти зимняя, но Томлинсон все равно не жалеет о прогулке, пусть его губы и отдают сиреневым оттенком. И он не оправдывает это тем, что просто не хочет возвращаться домой. Минуты летят быстрее, чем хотелось бы, и слегка дрожащая рука совсем скоро открывает дверь за два щелчка. Внутри царит пыльный сумрак, а одежда не висит на вешалке. Он один. Луи чувствует облегчение, но по привычке все так же тихо закрывает дверь и снимает обувь. Но когда парень оказывается в своей комнате, мысли, напуганные фокусировкой на банальных мелочах, вновь наступают. Они — волны, и Луи думает, что ему не выплыть. За мгновение до на глаза попадает бумажка, которые раздавали сегодня на входе в университет. Служба поддержки. Мы всегда здесь для вас. Томлинсон немного не понимает, зачем сначала рушить, а потом стараться склеить осколки. (Люди всегда делают так.) Но это лучше, чем обжигающие слезы и крики до срыва голоса. Если бы парню было не настолько плохо, он бы фыркнул, выбрасывая бумажку в мусор. В конце концов, это всего лишь несколько людей, сидящих на телефонах, которым наплевать на тех, кто звонит. Им главное выслушать и сказать несколько своих коронных фраз психологов. Но сейчас рука Луи тянется к телефону, абсолютно игнорируя эти факты. Он облизывает пересохшие губы, пока удары сердца заглушают телефонные гудки. — Служба поддержки. Чем я могу вам помочь? — Эм, привет? — тихо начинает голубоглазый, устраиваясь на кровати. — Сегодня нам раздавали брошюрки с номерами в университете, после одного случая на втором курсе, а я чувствую себя не очень хорошо прямо сейчас, и… Он замолкает, выдыхая. Это глупо. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Никто не обязан слушать его нытье. Никто не обязан его спасать. Парень на линии (по голосу это определенно он) терпеливо ждет. Луи все же продолжает. — Мне просто нужен был собеседник. — Ты можешь звонить сюда в любое время теперь. Я буду рад, если у тебя получится открыть передо мной хоть малейшую часть себя. Я не хочу давить, я просто знаю, что тебе станет лучше. Держать в себе все гнетущие мысли не стоит. Луи чувствует, как слезятся глаза. Это слишком для него. Он кусает губы, едва сдерживаясь. — Я… мне… — назад пути нет, и Томлинсон понимает, что задыхается. Он знает, что это такое — паническая атака — но ничего не может с этим сделать. Поэтому лишь кидает трубку с громким всхлипом, падая лицом на подушки. Ему глубоко плевать, что он в одежде, и он чертовски ненавидит себя и всю свою жизнь.

***

Луи думает о том, что в очередной раз совершает ошибку, рассматривая синяк на руке. Он болит, но это кажется мелочью по сравнению с кровавой раной в сердце. Пальцы сжимают телефон, и парень набирает номер, уже узнаваемый аппаратом. Ему все так же плохо, даже, возможно, еще хуже. — Служба поддержки, — с двух слов можно узнать знакомый голос, тот же самый, что был в прошлый раз. — Это снова я, — Луи думает, является ли это неловкостью. — А, это ты бросил трубку в прошлый раз, — за мгновение вспоминает он. — Ты чувствуешь себя лучше? — Ну, очевидно, что нет, раз я звоню снова, — на самом деле, Луи благодарен, что парень не спрашивает причины. Первые предложения знакомства лучше не начинать рассказом о панических атаках и депрессии. Хотя, звонки в службу поддержки могут быть исключением. — Ох, да, точно, — он немного мнется. — А сейчас… ты можешь сказать причину своего звонка? Ты можешь говорить об этом? — Мой отчим был не очень доволен моим поведением сегодня, поэтому я почти не вижу правым глазом, — Луи говорит об этом с необычной легкостью. Возможно, он слишком долго молчал. — Не знаю, как пойду завтра на учебу. — Ты не обязан ходить туда, если чувствуешь себя недостаточно хорошо, — парень почти усмехается на этих словах. Всем плевать на его самочувствие. Как и ему самому. — Нет, обязан. Но все должно пройти неплохо, сейчас гораздо легче, чем было в прошлом году. — А что… — Луи отвечает, заранее зная вопрос: — Подростки жестокие, не так ли? Я просто слишком тихий, равнодушный к вечеринкам, алкоголю и наркотикам. Чему, если не этому быть причиной гноблений? — Ты знаешь, ты очень сильный, — говорит парень по ту сторону. — Но, — Луи хмурится, — я же не сделал ничего такого. — Сила нужна, чтобы пережить это. Сила нужна просто для того, чтобы позвонить сюда. И Луи все еще хочет плакать. Они немного говорят о первом курсе университета, о тяжелых днях октября и мыслях о суициде в четыре утра. Томлинсон забывается, теряясь во времени, но ровно до того момента, как слышит звонок в дверь. — Черт, отчим вернулся, — он неосознанно переходит на шепот. — Если он узнает, чем я занимался все это время, мне конец. Мне нужно идти. — Да, конечно, — говорит парень. — Только, пожалуйста, береги себя. Хотя бы для меня. Луи завершает вызов с мыслью, что ему больше не для кого беречь себя.

***

— Итак, какого цвета сегодня твой день? — спрашивает голос, что теперь стал, кажется, самым родным на этой планете. После третьего звонка трубку продолжает брать все тот же парень, а со второй недели общения они перешли на систему цветов, когда белый был хорошим днем, сиреневый — неплохим, а черный — ужасным. — Лавандовый, — отвечает он, и лавандовый — это неплохо. Томлинсон переводит взгляд на окно с грязным подоконником и карандашами на нем, так же плавно переводя тему. — Не уверен, насколько удобно об этом просить, — он кусает губу, — но мы говорим довольно давно, и… ты не мог бы сказать мне свое имя? Мне так было бы комфортнее, чем говорить «мой почти друг из службы поддержки по телефону». Если это слишком личная информация, то заранее прости, я не должен был спрашивать. Повисает недолгое молчание. — Вообще да, это личная информация, но для тебя я представлюсь. Меня зовут Лиам. — А меня Луи, — голубоглазый почти чувствует внутри свободу летящих птиц. — Ты не должен был говорить этого, ты ведь знаешь? — Я захотел. Я тебе доверяю. И Луи, кажется, никогда еще не был настолько честен.

***

Это отвратительный день, отвратительный месяц и вообще отвратительная жизнь. Луи чувствует себя терпким осадком в плохом кофе и мятым бумажным стаканом, таким же пустым внутри. Он не помнит, когда ему в последний раз было так плохо. (Когда-то он думал, что университет сможет стать лучше старшей школы. Кто бы мог подумать, что он так сильно ошибется с выводами?) Парню наплевать, есть ли дома отчим или нет, он просто бежит в свою комнату, перепрыгивая через две ступеньки, закрывая дверь на замок. Ему хочется забыть обо всем, что когда-либо было или уснуть и никогда не проснуться. Но вместо этого Томлинсон дрожащими пальцами набирает номер, находя в нем последнюю надежду. — Лиам? — спрашивает он как только на том конце снимают трубку, но больше не сдерживается, задыхаясь в рыданиях. — Господи, Лиам, черный. — Эм, здравствуйте? Простите, но это не Лиам. Это совершенно чужой голос, немного смущенный и встревоженный. Луи всхлипывает, до боли кусая ребро ладони. Он совершил чертовски большую ошибку. Громкие рыдания, телефон, брошенный на пол и треснувший экран (такой же, как и его сердце). Ему становится еще хуже. Принимая необдуманные решения и совершая ошибки, Томлинсон вспоминает о способе, который помогал другим людям по их словам. Да, он иногда сидел на страницах людей, что страдают депрессией и имеют одно желание — покончить с собой, потому что сам чувствует себя таким же. Он находит в себе последние силы для того, чтобы дойти до ванны, потом даже не проверяя дверь. Плевать. На все плевать. Мелкие безделушки летят на пол в результате поисков и теперь пальцы сжимают упаковку бритв. Секунда — холодный металл касается бледной кожи. Луи не дает себе возможности подумать ни мгновения, решаясь на продолжение падения в бездну. Он режет лезвием вдоль своего запястья, чувствуя лишь резкую вспышку боли. Кровь, стекающая по руке вниз, впитывающаяся в рукав свитера и ненадолго остановившаяся истерика. Время на секунду останавливается, а потом вдвое ускоряет свое движение. Томлинсон не чувствует облегчения, о котором говорят многие. Никаких шрамов на запястьях и грустно-эстетичных фотографий на страницах в Tumblr. Лишь реальность и страх. Страх от того, что он умрет. Может, это глупо, ведь голубоглазый сам желал себе смерти, но теперь его рука кровоточит, он не может остановить это и не знает, что ему делать. Наверняка это нормально и все ощущения объясняются в каких-то заумных книгах про физиологию человека, выработку адреналина и все такое, но до этого никому сейчас нет дела. — Нет, нет, нет, — в панике шепчет парень, пачкая другую руку. Салфетки и полотенце не помогают. Он не смог бы повредить вену, но крови все равно почему-то слишком много. Все эти записи одиноких подростков не имеют смысла, потому что в его случае это не действует. Ему становится только хуже. Он не хочет больше думать ни о чем, поднимаясь в свою комнату, игнорируя рану на руке, и падает на кровать, мечтая больше никогда не открыть глаза.

***

Желания никогда не исполняются, поэтому Томлинсон все же просыпается следующим утром. В комнате царят сумерки, рука болит от каждого движения, а телефон звонит на столе. Он хватает его, чуть привставая и мельком смотря на время. Половина восьмого. Парень проспал около трех часов, кровотечение остановилось, а на щеках высохли слезы. На экране светится знакомый номер с подписью «Поддержка Лиам». Луи выдыхает. Возможно, Лиам хочет извиниться за то, что произошло чуть ранее. (За то, что разбило его еще сильнее.) — Д-да? — почти шепчет он. Голос сухой и жесткий. — Это снова я, — и это снова не Лиам. Мир утекает сквозь пальцы без шанса на спасение. Во второй раз за день. — Что ты хочешь? — Луи хочет казаться не таким сломленным, но это все равно бесполезно. Он уже позволил увидеть свою слабость. А тот, кто видел твою слабость, больше не сможет увидеть тебя сильным. — Ты в порядке? (Мои ресницы слиплись от слез, на руке и пододеяльнике кровь, а голос охрип от криков. Как думаешь, это похоже на порядок?) — Раз я взял трубку, значит, я жив. Это уже неплохое начало. — Слушай, мне жаль, — говорит парень. И, правда, он звучит не так, будто ему наплевать. Наоборот, так, словно ему на самом деле жаль. — Лиам ушел, не предупредив тебя, а ты привык к нему на этой линии. И в один момент раз — я беру трубку. Это неловко, я хотел бы извиниться. — Ладно, спасибо, — Луи запускает ладонь в свои волосы. — Я буду в порядке позже. А сейчас… это просто то, что есть. По ту сторону слышится тихий выдох. — Только будь аккуратен, пожалуйста. Береги себя. (В этом нет смысла.) — Зачем ты говоришь мне это? Мы же даже не знакомы толком, — Томлинсон не знает, что будет хуже для него: продолжить разговор или остаться наедине со своими мыслями, но все же выбирает первое. — Каждый человек достоин этого. Таких слов, я имею ввиду. Даже если тебе кажется иначе. — Я благодарен тебе. Правда. Телефонный звонок завершается, но это кажется новым началом (или началом конца). Хотя рука все еще болит, как и голова, Луи идет на кухню, стараясь не чувствовать себя прогнившим изнутри яблоком, которому давно место на свалке.

***

Неизвестный: Хэй, это опять я. Тот парень из службы поддержки. Не могу перестать думать о том, что произошло. Поэтому, может, ты согласишься на встречу? Я бы хотел поговорить с тобой. Гарри хх Сообщение приходит, когда Луи засовывает зачерствевший кусок хлеба в тостер. Он хмурится, находя сообщение достаточно странным, но все равно секунду думает над ответом. Луи: Я думал, что номера — чисто конфиденциальная информация. Неизвестный: Да, поэтому я выбиваю их только в экстренных случаях. Шатен закусывает большой палец. Луи: Я уверен, у тебя каждый второй такой. Итак, встреча? Неизвестный: Да, я думал, в это воскресенье. В три, возле библиотеки. Что скажешь? хх Он повторяет себе, что терять нечего. И это единственная причина, по которой он соглашается. Луи: Я приду. — Что же, до встречи, Гарри, — хмыкает Луи, пока хлеб в тостере окончательно сгорает.

***

Все начинается с того, что Луи немного опаздывает. И что-то идет не так, когда его «немного» превращается в сорок с лишним минут. Но он думает, что Гарри дождется, если действительно хочет встретиться, когда быстрым шагом подходит к библиотеке, натягивая рукава куртки на ладони. Сегодня холодно. Людей немного, от девочки в резиновых сапогах, идущей с мамой за руку, до одного из тех, кого стереотипно называют ботаником в старшей школе. Как из них узнать Гарри? — Луи! — и оказывается, что Гарри — это стаканчик в руках, длинный-длинный шарф и широкая улыбка. — Привет, — почти шепчет парень в ответ. — Я немного опоздал, и… — Все в порядке, — его голос кажется слишком веселым для этой чертовой серой жизни. И он вовсе не выглядит как тот, кто простоял поздней осенью на улице почти час. — Я рад, что ты согласился прийти. Честно, Луи все еще неловко. Зеленоглазый слышал его истерику, а значит, знает его слабости. Луи ненавидит это. — Итак, ты хотел поговорить? Погулять? — Оба варианта. Я захотел узнать тебя немного лучше. И я думал, может, просто прогуляемся? Да, снега на улицах нет, но все равно красиво. Грязь под ногами, пока они шагают по асфальту, лучшая метафора к каждому дню жизни, а счастья в глубоких лужах на обочинах так и нет. Луи немного говорит о своем прошлом, умалчивая о переломных моментах, а Стайлс рассказывает о работе своей мечты и своей старшей сестре. Небо, в которое утыкаются крыши высоток, кристально-голубое, и смотря на него даже хочется жить. (Но это лишь иллюзия.) Шатен чувствует мурашки холода вдоль позвоночника и немеющие подушечки пальцев. Он трет ладони друг о друга и прячет их в карманы. — Ты замерз? — Гарри говорит это с такой заботой, что хочется плакать. — Нет, все в порядке, — Луи ненавидит эту фразу, потому что она всегда является чистой ложью. Но он не хочет показывать Стайлсу другие свои слабости. Возможно, это глупо, но он чувствует себя хоть немного лучше, когда в нем мелькают хоть какие-то остатки силы. — Cause it's too cold for you here, — тихо начинает напевать Гарри и это больше похоже на бесконечно-долгую летнюю ночь или тихий вечер перед камином. — And now so let me hold both your hands in the holes of my sweater. На улице все так же холодно, порез на руке, сделанный по глупости, продолжает болеть, но Луи полностью отдает себя миру с голосом зеленоглазого, пусть тот и похож на иллюзию. (Стайлс странный - он говорит о снеге в конце октября, пьет латте с сахаром и поет строчки из песен, которые знает наизусть. Возможно, он и есть лишь иллюзия.)

***

Во время их следующей встречи на шее Луи шарф, закрывающий половину лица, его глаза мутные и немного слезятся. Когда парень чихает в четвертый раз, Гарри покупает ему чай с медом и отправляет домой, отменяя прогулку. Под вечер у Томлинсона поднимается температура, он мерзнет, закутанный в пуховое одеяло, но ощущает маленькие крупинки счастья в своем сердце, и впервые за долгое время думает, что, возможно, суицид все-таки не выход.

***

Это случается в один из вечеров, когда на улице идет мелкий дождь. Под пальцами Гарри шумом прибоя шелестят страницы журнала, когда он сидит на кровати Луи. В доме пусто — отчим Луи вернется только после выходных, так что все в порядке. (Все будет в порядке ровно до того момента, как он придет снова пьяный, и снова дойдет до побоев. Но такое будущее кажется слишком далеким.) Сам Луи должен вот-вот вернуться с занятий, после чего они проведут вечер вместе. (Гарри теперь действительно чувствует, что помогает, а у Луи наконец-то появился настоящий друг.) Но брюнет понимает, что что-то идет не так, как только парень заходит в комнату. Он громко хлопает дверью, раздражительно бурчит и запускает руку в свои волосы. Все движения слишком резкие. — Лу? — Гарри откладывает журнал. — Что-то случилось? — Все нормально, — бросает тот, сразу давая понять, что это не так. Дождь за окном немного затихает, словно предвещая бурю. — Точно? Ты ведь можешь мне доверять, помнишь? Уже месяц как. Луи открывает свой рюкзак, желая достать что-то, кидая «мне не нужна помощь». — Луи… — Прекрати, — говорит он слишком грубо и слишком громко, выпрямляя спину и сжимая руки в кулаки. Это не очень хороший признак. Но спустя несколько секунд выдыхает, прикрывая глаза и что-то шепча. Стайлс знает, что он считает до десяти, потому что сам научил его этому. — Слушай, Гарри, я ценю то, что ты делаешь для меня, но сейчас мне правда не нужна твоя помощь. — Я просто… — Да заткнись ты! — Луи срывается, а тот счет до десяти не помог вовсе. У него до сих пор есть моменты когда ему хуже и когда он не думает о том, что делает. — Достал меня со своей ненужной поддержкой! Я просто хотел побыть один! Это — мачты кораблей, что ломаются во время бури, и боль крошащихся сердец. Гарри встает с кровати, подходя к парню, но тот почти что толкает его. — Я непонятно сказал? Не подходи ко мне! — Луи. Я никуда не уйду и ты это знаешь. Томлинсона ни за что нельзя оставлять одного в таком состоянии. — Меня уже тошнит от твоих этих слов! Они мне ни капли не делают лучше! Некогда белое лицо Луи становится оттенка спелых ягод, а голос надрывается, отдавая неприятным хрустом. — Это пройдет, все в порядке, — Гарри чувствует ожоги ядовитых растений внутри, но все равно ни за что не отвернется от парня. Потому что это будет для него концом. — Достал уже со своим порядком! Я… — Луи немного остывает, выдыхая. Это третья стадия. — Я не в порядке. Ничего не в порядке. И никогда не будет. Дымчатого-серые глаза светлеют, начиная блестеть от слез. Три безнадежных вздоха, опущенные руки и первые солёные дорожки на щеках. — Ну вот, посмотри, что ты наделал, — Стайлс говорит это без капли осуждения, подходя ближе. Теперь его действия не будут отвергнуты — шатен прячет лицо в ладонях. — Иди сюда. — Я чертовски устал. От этого дерьма. От жизни, — он всхлипывает. — Я знаю. Я все понимаю, — шепчет Гарри, обнимая его. — Давай ляжем. Хочешь прилечь? Луи не отвечает, но и не сопротивляется. — Я такое дерьмо. — Нет, это не так, Луи. Ты прав, ты просто устал. Отдохнешь немного и ты будешь в порядке. — Не буду! Я никогда не буду в чертовом порядке! — тот снова повышает голос, продолжая плакать. — Будешь. Я ведь здесь, рядом, верно? И я помогу тебе, — Гарри не выпускает его из объятий, пока Луи сам не начинает вырываться. — Отстань от меня! Прекрати врать мне! — в голосе снова слышна злость, но он слишком устал, чтобы это что-то значило. Это длится еще почти десять минут, прежде чем Луи окончательно успокаивается. Теперь дыхание ровное, а тело больше не пробивает дрожь. Гарри спрашивает, не хочет ли он выпить молочный коктейль, пытаясь отвлечь от прошедшей бури, то шатен лишь качает головой, закрывая глаза. Проходит еще почти столько же времени. Стайлс думает, что парень уже уснул, но внезапно раздается тихий голос. — Ты говорил что-то о коктейле? Гарри мягко улыбается. — Да. Хочешь, я приготовлю тебе сейчас? Твой любимый, клубничный. Потому что клубничные коктейли — это улыбки, рассветы летом и легкое, почти как невидимые облака в небе, счастье. — Пожалуйста, — теперь голос Луи уставший и охрипший. Буря отступила куда-то за горизонт, откуда вот-вот покажутся серебристые нотки рассвета. Гарри знает, что Томлинсон будет чувствовать вину и ненависть к себе, поэтому берет его с собой на кухню. (Он однажды нечаянно увидел шрам на руке парня. Один, да, но кто сказал, что это не может повториться снова?) Кухня пропитана холодом, поэтому приходится плотно закрыть форточку и включить свет. Луи садится за стол, уставший после истерики (или от жизни вообще?), кладя голову на руки. Ему хочется оказаться далеко-далеко отсюда, на берегу океана или верхушке Эйфелевой башни. Стайлс тем временем достает фрукты из холодильника, захлопывая дверцу. — Just stop your crying, — тихо напевает он, и это создает ощущение, что все на самом деле в порядке, — Its a sing of the times. Песни, придуманные в один момент, легкий сквозняк по полу и запах клубники и сахарной пудры. Это должно было задержаться на дольше, чем просто на одну ночь. И они оба надеялись, что в этот момент где-то упала звезда ради того, чтобы исполнить их желание.

***

Утро — это боль в голове, терпкий привкус воспоминаний и все те же грифельные облака за окном, словно рассвета не было вовсе. Через несколько минут в голове Луи формируется картинка прошедшей ночи. Тихий выдох. Он снова все портит. Гарри пытался помочь. Сделать все, что можно. Но Луи боится, что с этим уже ничего нельзя сделать. Парень рядом все еще спит, уставший после такой ночи. Веки дрожат, а под глазами фиолетовым расползаются синяки. Томлинсон в очередной раз слушает мысли в своей голове о том, что ему стоит исчезнуть. Он еще раз бросает взгляд на вторую сторону кровати, прежде чем встать, направляясь в ванную. Внутри него черные дыры поглощают все еще нерожденные звезды.

***

Когда Луи возвращается, Гарри уже не спит. Он сидит на кровати и все еще сонно моргает. Это не должно вызывать большее чувство вины, но тем не менее это то, что происходит. Шатен почти открывает рот, желая извиниться, наверное, в тысячный раз, но тот его опережает. — Как ты себя чувствуешь, love? — в словах слишком много заботы и это чертовски неправильно. — Я в порядке, — ложь. — Я просто… нет, черт возьми, не в порядке. Ты помнишь, что было ночью? Ну конечно же, ты помнишь. А я так хочу, чтобы ты забыл. Чтобы этого не было. Ты, наверное, не один раз жалел, что тогда взял трубку? Лучше бы я продолжал уничтожать сам себя, не вмешивая в это тебя. Если бы голос имел цвет, то у Луи сейчас он был бы пропитан голубым. Потому что голубой — цвет пепла надежд и грусти. — Господи, Луи, нет, — Гарри качает головой, вставая с кровати и подходя к парню. — У всех бывают тяжелые моменты. Вся моя жизнь — тяжелый момент, — отвечает у себя в голове парень. — Тем более, если бы я жалел, — продолжает Гарри, — как думаешь, я бы пел тебе каждый раз просто потому, что ты один раз сказал, что мой голос тебя успокаивает? И оставался бы каждое утро в постели? Если бы я жалел, я бы сделал так? Луи хмурится и поднимает голову, но вопрос «кто?» застывает у него на губах, потому что Стайлс целует его. Не наигранно и приторно-ванильно, а искренне. И это становится тем, что останавливает взрыв последней из звезд внутри Томлинсона. Это очередной бумажный замок, что может разрушиться через время, но они надеются, что их настоящее сможет задержаться еще на несколько мгновений.