Лучше сказать прощай

Свет ушедшей звезды — всё ещё свет. Алиса — «Моё поколение» И когда голос одного из нас стихнет, второму останутся женщины, бесы и недописанные стихи. Ночные грузчики — «старик» ЛСП — Тело       Рэй не знал, куда ему деть мелко дрожащие руки и на чем остановить взгляд. Он боялся повернуть голову вправо, чтобы посмотреть на девушку, делящую с ним небольшую скамейку, и, тем более, не мог посмотреть прямо перед собой. Едва он порывался это сделать, к глотке подступал приступ тошноты, живот нещадно скручивало, словно старую половую тряпку; тремор рук усиливался. Стыд смешивался со злостью, нестерпимая боль — со страхом, лёгкое опьянение — с желанием спать.       Перед Рэем — могила его лучшего друга. На временно установленном деревянном кресте висела табличка, называвшая его имя и указывающая две даты с таким неправильно коротким промежутком между ними. Рядом с Рэем, стараясь не касаться его бедром, сидела бывшая девушка его лучшего друга. Если бы не она, Рэй давно убежал бы прочь с городского кладбища, залитого жарким августовским солнцем, но ему было стыдно перед ней. Будь рядом кто-то из парней или его сестра, он не стал бы терпеть, но Рэй даже не сказал им, куда он идет. Он не мог убежать, но и, казалось, не мог больше находиться в этом спокойном жутком месте. Парень почувствовал, как тонкая струйка пота стекла по шее под ворот наглухо застегнутой тёмно-синей рубашки, и это почему-то заставило его нарушить затянувшееся молчание:       — Эмилис, если ты думаешь, что я буду что-то ему говорить, то… я не буду этого делать, — Рэй сделал над собой усилие и посмотрел на девушку, — я не знаю, что нужно говорить. И не вижу в этом смысла.       Девушку звали Эмилис Айрих, она была на год младше Рэя. Со своим звучным именем она прекрасно вписывалась в их компанию, хотя всё-таки отличалась от друзей: ведь они сами выбирали себе прозвища, Эмилис же дал имя её отец, немец. Рэй не знал, как её семью занесло так далеко в Россию, да и вообще он мало что знал про неё, кроме того, что они с Ониксом встречались около полугода до того, как он перестал выходить из дома. Оникс сумел обмануть всех, включая Рэя, придумав складную историю об экстернате и подготовке к вступительным экзаменам в московское театральное училище. По той же причине (как им тогда казалось) он бросил Эмилис, эту милую невысокую девчонку с гривой тёмно-русых кудрей и спокойными серыми глазами. Рэю не верилось, что с их совместной вечеринки на даче Эмилис прошло чуть больше года. В тот день Оникс много смеялся и постоянно её обнимал, будто показывая, что их связь беспрестанно нуждается в физическом контакте. Он был ласковым счастливым парнем, собой. Живым.       Задумавшись, Рэй не сразу понял, что Эмилис смотрит на него. Её глаза были по-прежнему спокойны, но теперь казались потухшими, будто весь их блеск был убран в каком-то непрофессиональном фоторедакторе.       — Пожалуйста, давай ещё немного побудем здесь. Одна я не могу приходить сюда, но это нужно мне. Да и тебе тоже. Поверь мне… один раз лучше сказать «прощай» здесь, как бы трудно это ни было.       Рэй хотел огрызнуться, но сдержался. Ему нужно поспать, поесть и ещё выпить, думал он. Ему нужно принять таблетки. Чем может помочь сидение на кладбище, если это делает только хуже. Но Рэй промолчал, снова опустив голову и смахнув с лица тёмные волосы. Днем ранее он стригся, и парикмахер сказал, что у него появился первый седой волос. В восемнадцать-то лет.       — Удивляюсь, что ты не поседел полностью… — тихо сказала Эмилис, и Рэй понял, что почему-то произнес это вслух. Получилось неловко, но от следующих слов девушки ему стало еще хуже, — Алла Дмитриевна сказала, что ты был у них сегодня. Они очень за тебя беспокоились, да и я тоже. Ведь ты для него тоже член семьи.       Имя мамы Оникса подействовало на Рэя, как пощечина. Он постарался взять себя в руки. «Веду себя, как мальчишка. Надо завязывать. Прости меня», — пронеслось у него в голове.       — Ты общаешься с его родителями?       — Да, — Эмилис быстро схватила волосы в пучок, отчего сразу показалась Рэю другим человеком, — мы переписываемся с Аллой Дмитриевной почти каждый день, я стараюсь приходить к ним, когда появляется возможность. Конечно, сейчас их дом почти никогда не бывает пустым, но мне ужасно стыдно за то, что я не могла их поддержать раньше. Они очень приятные люди, и Лёша мне нравится, хотя я общалась с ним только однажды, после по… — Эмилис запнулась, но договорила, — похорон.       Это слово пришлось второй, более звонкой и обидной пощечиной Рэю. Он отвернулся от Эмилис и остановил взгляд на кладбищенской ограде, проходившей в нескольких метрах он них: ему было трудно смотреть на могилы.       — Ты точно ни в чем не виновата, даже не думай себя винить. Ты… ты молодчина. Знаю, как это звучит, но я действительно так думаю.       Рэй не видел, как девушка чуть улыбнулась, и не понял, что ей было очень важно услышать эти слова. Он взял стоящую рядом с ним фляжку, горячую от солнечных лучей, и сделал большой глоток дешевого коньяка, показавшегося ему кипятком. Тем не менее, парень не глядя протянул фляжку Эмилис, и она взяла её. Девушка долго собиралась с духом, потом быстро почти влила себе в рот неизвестный ей напиток и, проглотив, закашлялась. В это время её сосед начал говорить, не дав ей опомниться, поэтому она зажала рот рукой и глухо пыталась сдержать кашель.       — Я вот не могу себя так похвалить. Я не был с ним. Я не был с его родителями. Я здесь впервые. Сегодня я был у него дома впервые за долгое время. Мы говорили… чёрт возьми, — Рэй обхватил голову руками, закрывая глаза. Его голос тоже начал дрожать, — мы говорили о детстве, о том, как он жил, как мы жили. Я не спросил ничего о том, как он болел. Я не знаю, как он умер, в чем его похоронили… как его похоронили. И я не хочу этого знать, потому что он жив для меня, до сих пор жив, понимаешь? Как хреново говорить «до сих пор жив» о человеке, которого помнишь белобрысым мальчишкой без передних зубов.       — Рэй… — только и смогла сказать Эмилис, не сводившая с него глаз.       — Родители ни о чем не спросят меня, но я же знаю, что они захотят всё это обсудить. Они были здесь в тот день. Мама думает, что мне нужно говорить об этой трагедии, об этой несправедливости, об этом ужасе — сколько они еще придумают слов для того, что моего лучшего друга больше нет? Лечи свои печали разговорами, Рома; Рома, сынок, время лечит, и не забудь выпить таблетки, милый Рома. Сколько в мире лекарств, но почему же тогда ничего не помогает?!       Рэй сжал пальцами виски. Эмилис боялась пошевелиться и глубоко вздохнуть — вдруг он услышит всхлип? Она твердо решила больше не плакать, особенно при посторонних, хотя и не могла считать Рэя по-настоящему чужим человеком. Он был близок Олегу. Тот многое рассказывал о своем лучшем друге, но еще больше она узнала о нем из письма. После такого трудно относиться к человеку как просто к знакомому, даже если вы впервые находитесь наедине.       Эмилис показалось, что время настало, и она аккуратно потянула руку к своей сумке, но Рэй внезапно снова заговорил, и его голос звучал чуть спокойнее.       — Знаешь, почему он Оникс?       Эмилис убрала руку от молнии на сумке.       — Он говорил, что ты его так назвал из-за того, что он носил те огромные страшные чёрные линзы. Что его глаза из-за них напоминали тебе два черных оникса.       Реакцию Рэя девушка предугадать не могла. Он закинул голову назад и громко рассмеялся. Эмилис недоверчиво смотрела на человека, секунду назад бывшего живой аллегорией отчаяния. Она перехватила взгляд его очень ярких в ясную погоду зеленых глаз и поняла, что в этом случае смех и отчаяние не противоречат друг другу, а один дополняет другое.       — Это в его духе выставить меня таким романтичным! Но всё вышло куда интереснее. — Рэй протянул руку к табличке с именем, и Эмилис всерьез забеспокоилась, но, как оказалось, зря, — посмотри на инициалы.       Девушка послушно подняла голову, но, конечно, ей не нужно было этого делать.       — С. О. Н. Сон… Но я не понимаю.       — Так он мне и представился, когда мы познакомились в детском саду, — Рэй снова улыбнулся, не задумываясь, как странно это выглядело, — он подошел ко мне и сказал, что его зовут Сон. Я ответил, что нет таких имен, а он мне: «Если я прав, ты дашь мне поиграть со своей машинкой?» Я не мог отказать: мне было любопытно, хотя я никому не хотел давать свою новую игрушку. Как сейчас помню: большой грузовик, яркий, красивый. Но внезапно он оказался прав, о чем гордо рассказал. Сон — от его фамилии, имени и отчества. Даже то, что он не мог выговорить слово «отчество» не ухудшило эффекта. Я был поражен и обижен, что не смог догадаться. Да и кто мог бы догадаться в пять лет?       Рэй замолчал и опустил руку, но не отвел взгляда от креста.       — Я дал ему машинку и единственным, что я смог ему сказать, было: «Меня зовут Рома». Это был мой первый день в новом саду, я никого не знал, а тут первый же мальчик так меня облапошил. Конечно, я очень расстроился. Но Оникс протянул мне руку и с улыбкой сказал: «Привет, Ромка, мы будем с тобой дружить». Мы играли с тем грузовиком вместе.       Эмилис тоже не смогла сдержать улыбки. Она помнила детские фотографии, которые ей показывала мама Олега. Главными героями на них были либо светло-русый Лёша, часто щурившийся на фото от вспышки, либо Олег с почти белыми волосами и голубыми глазами, всегда смеющийся и всегда разный. Любивший перевоплощаться с самых ранних пор. Эмилис было легко в красках представить знакомство лучших друзей.       — И дальше… дальше мы всегда играли вместе. — продолжил Рэй, смотря прямо перед собой, — и вот мы уже в началке, уже познакомились с Бардом и Джонни, но еще не сдружились с ними так, как сблизились позже. Мы были в гостях у Джонни и играли в какую-то игру на компьютере… не помню, как она называлась, но это не так важно. Там был Соник Икс (может, так игра и называлась?). Я вспомнил тогда про наше знакомство, сложил два и два и сказал: «Эй, Сон, так это про тебя игра! Соник Икс!» Я повторял это несколько раз, довольный, что придумал такую шутку, пока Оникс объяснял ситуацию парням. И вот из Соника Икс родился Соникс, а потом и Оникс. Я, кажется, даже не знал, что есть такое слово, но Оникс был в восторге. Это имя приклеилось к нему намертво. Даже Леша так его зовет… звал. Звал.       Рэй снова замолчал, и Эмилис поняла, что ей нужно что-то ответить на этот внезапный монолог.       — Он и зовет его так. Я слышала. Здесь же и слышала.       — Это приятно, правда, — Рэй наконец-то посмотрел на неё, — Олег — это для серьезных разговоров. А у него для таких случаев было Ромка, потому что он ненавидел быть серьезным. Но ты ждешь серьезного разговора, да, Эми?       Девушка изменилась в лице и будто вытянулась стрункой. Рэй заметил это и на секунду прикрыл глаза, а после проговорил, словно через силу:       — Прости. Я завелся. Я… я не должен был.       — Ничего, — Эмилис беззлобно посмотрела на Рэя, — кому теперь, как ни тебе, звать меня так. Просто я не ожидала… отвыкла и испугалась.       Они немного помолчали. Эмилис теперь чувствовала себя виноватой за свою реакцию, поэтому попыталась как можно непринужденнее сказать то, что заранее казалось безмерно глупым:       — Ну и жара сегодня. Как ты сидишь в этой рубашке?       Рэй долго не отвечал. Слишком долго для такой рядовой фразы, поэтому Эмилис снова успела насторожиться. Парень вертел между пальцев пуговицу рукава, будто старался оторвать, и, начав говорить, всё еще был поглощен этим занятием.       — Пожалуй, это и будет тот серьезный разговор, которого ты от меня ждешь. Или не будет, потому что не знаю, что можно на это сказать. Да и, думаю, ты без моих разъяснений поймёшь, что к чему. — Рэй снова посмотрел на крест, — мы все думали о смерти после того, как он ушел. Но я зашел дальше.       Эмилис тяжело дышала. Ей стало холодно, хотя не прошло и пяти минут с того момента, как она жаловалась на жару. Она протянула левую руку к Рэю. Маленькая, почти детская ладонь с несколькими серебряными кольцами на пальцах с потрескавшимся маникюром легла на его правое запястье и слегка обхватила его, чуть смяв рукав рубашки. Эмилис смотрела на Рэя, и в её глазах он ясно прочитал один-единственный вопрос. Он кивнул, зная, что правильно его истолковал.       — Что ж… ты теперь одна из немногих, кто об этом знает. Если бы я не испугался, не подумал о том, каким это будет ударом для моей семьи, для семьи Оникса, для наших друзей… но я подумал, и за долю секунды перед глазами пролетела не пресловутая жизнь, а десятки лиц. Не буду врать: твоё лицо я не помню, но думаю, что и о тебе я успел подумать, когда справился с замком в ванной и вывалился в коридор. Поэтому я здесь впервые, поэтому я так долго не выходил из дома после того, как меня выписали. Не так долго, как он, конечно.       Рэй говорил спокойно, будто о чем-то обыденном, но когда он положил свою руку сверху ладони Эмилис, она почувствовала, что он всё ещё дрожит.       — Ты не этого от меня хотела, не новых страданий. Прости меня еще раз. Возможно, ты права, и мне нужно было всё это сказать именно здесь. Или именно тебе. Я ведь ни с кем не могу об этом поговорить.       Эмилис еще сильнее сжала запястье Рэя и аккуратно высвободила руку. После этого она быстро открыла свою сумку и досталась оттуда два на первый взгляд одинаковых конверта. Один из них, немного помятый, с небольшим пятном от протёкшей чёрной ручки, оказался шире. Второй выглядел безукоризненно. К горлу Рэя вновь подступила тошнота.       — Я всё не знала, как начать, а ведь это так легко. — тихо сказала Эмилис, слегка потрясая широким конвертом, — его мне отдал папа Олега у них дома после того, как мы вернулись… отсюда. В конверте было письмо и второй конверт, который я должна отдать тебе.       Эмилис протянула конверт Рэю, тот машинально взял и быстро спросил:       — Что это?       — Там есть подпись.       Рэй перевернул конверт и непроизвольно выругался, увидев на клапане круглые синие буквы: «Ромке-Рэю, моему братишке, который, если захочет, станет писателем и хорошим человеком. Или пропащим алкоголиком. Но этого тоже надо захотеть».

***

      Это действительно был почерк Оникса. Рэй сидел с ним за одной партой и несколько лет видел, как его друг покрывает этими почти детскими буквами страницу за страницей. Когда он уставал, записи съезжали со строчек и теряли единый наклон, но не переставали смотреться лучше, чем почти лежащие на левом боку буквы Рэя. Таким усталым почерком и был выведен адресат. Парень положил руку на своё удвоенное имя в надежде ощутить тепло, покалывание — хоть что-то потустороннее. Но он ничего не почувствовал.       — Мне Лёша потом сказал, что Оникс очень много писал в последние дни. Даже когда ему было так больно. — Эмилис впервые потеряла контроль над собой и всхлипнула, не утирая бегущие слёзы, — в-все письма раздали на поминках, кроме твоего: оно было в моем конверте. Будто… он легко сумел понять, что тебя там не будет.       — Ничего он не понял! Ничего он не знал! — крикнул Рэй, чувствуя, что тоже плачет.       — Прочитай письмо, может, ты изменишь своё мнение.       Рэй задержал взгляд на заплаканном лице Эмилис:       — Откуда ты знаешь, что там написано?       — Оникс… Олег дал мне понять, что кое-что, что знаю я, узнаешь из этого письма и ты. Наверное, ему действительно было очень тяжело сказать тебе правду. Настолько, что он нуждался в посреднике, который не очень хорошо тебя знает.       Рэй молчал, снова опустив голову. Эмилис смотрела на его руки и не могла не думать о других руках, которые ей никогда не увидеть.       — Я могу уйти, если ты не хочешь читать при мне, — сказала девушка, но Рэй отрицательно помотал головой и даже положил руку ей на плечо, будто она уже собралась вставать. Но Эмилис не ушла бы, даже если он начал бы гнать её прочь, потому что знала, каково читать письмо с того света в одиночестве.       Рэй открыл конверт и вытащил оттуда с десяток тетрадных листов в клетку, тщательно пронумерованных, исписанных с обеих сторон. Ему снова было очень страшно, но в то же время ничто не было сильнее желания еще раз поговорить с лучшим другом, пусть так, но поговорить. Эмилис, не сказав ни слова, вновь положила руку на запястье Рэя, но он этого не почувствовал. Он начал читать письмо, и в его ушах зазвучал низкий голос, не подходящий немного легкомысленному внешнему виду его друга; почему-то этот голос тянул гласные, как начинал делать только в середине пьяной ночи.       «Почти 1 июля 20… года.       Привет, Ромка.       Как давно я с тобой не разговаривал! Ты возразил бы мне, ведь мы переписывались с тобой чуть больше недели назад, но мне трудно назвать нашу переписку в последние месяцы настоящим общением. Читая эти строки, ты, конечно, уже понимаешь почему. Но сейчас — в моем настоящем, в твоем прошлом — ты, как и все наши друзья и знакомые, веришь моей игре. Мне приятно называть всё это игрой, потому что кроме высоких слов у меня ничего не осталось. И ты прекрасно знаешь, как претит мне ложь. Я был бы очень недоволен закончить свою жизнь ею. Но вот игрой — пожалуйста, раз уж мне никогда не быть звездой сцены (прости, я неизбежно буду скатываться в очень грустные темы). И пусть наконец эта игра, вынужденная ложь, станет правдой.       Вот я и написал «прости», но совсем не так, как хотел. Конечно, я понимаю, что ты очень злишься на меня. Я знаю, что ты думаешь. Игра-игрой, думаешь ты, но ведь этот скот с его жуткой сиреневой челкой меня нагло обманывал, врал своему лучшему другу.       Возможно, ты злишься так, что долго не хотел читать это письмо. Странно, но я никогда не узнаю наверняка, прочтешь ли ты эти страницы или нет. Не узнаю, лето ли у тебя, а может, уже и листья стали перегноем. Но не думай, что я в тебе сомневаюсь.       Конечно, ты читаешь. Привет, Рэй».       — Привет, Оникс, — прошептал парень трясущимися губами.       «Я съехал с темы. Тяжелее всего мне было играть свою последнюю роль с тобой. Я не надеюсь, что ты меня простишь, ты и не должен это делать. Но ты должен понять, Рэй, точнее, я очень надеюсь, что ты поймешь: это мой выбор. Я рад, что ты меня сейчас не видишь. Я и сам предпочитаю не смотреть на то, что от меня осталось. Челки нет (этому бы ты порадовался), но от сиреневого я не могу отказаться: синяки появляются, кажется, даже от вздохов, всё лицо — сплошное пятно. Но часть меня все же хочет, чтобы ты меня увидел, потому что так ты осуждал бы меня чуть меньше. Что есть, то есть.       Я писал очень много на этой неделе. Больше двадцати писем уже лежит у меня на столе. Это жутко изматывает, но я чувствую, что должен это сделать. Письмо тебе — особенное. Не только потому, что я пишу его своему братишке, но и потому, что я подвожу черту, и эта линия станет последней. Так стремно думать, что я больше никогда ничего не напишу от руки. Да и вообще ничего не сделаю. Ну, почти.       На самом деле, я уже ничего не чувствую при словах «последний», «смерть», «никогда» и так далее. Наверное, потому что у любого человека есть предел. Мой предел остался далеко позади. Я уже не тот Оникс, которого ты знаешь. А скоро не будет совсем никакого Оникса. Я еще раз прошу у тебя прощения, но на этот раз за то, что напишу сейчас. Ты должен это знать. Я не могу сказать, когда именно я принял это решение, но сейчас мне кажется, что тотчас после того, как узнал о диагнозе. Я сразу понял, что это занавес. Так вот, Ромка ты мой дорогой, не распускай сопли, всё уже давно позади. Я же допишу письмо тебе и…»       Рэю почудилось, что он ослеп. Он вскочил с места, уронив все листы письма, кроме того, что читал последним, перескочил через невысокую ограду и из последних сил бросился к забору, к одному из выходов с кладбища. Несколько метров дались ему с большим трудом. Рэй согнулся пополам; его мучительно вырвало, после чего он упал на колени и зарыдал во весь голос. В правой руке он держал скомканный лист, который принес ему почти столько же боли, сколько звонок мамы Оникса тем страшным июльским утром. Рэй не увидел, как рядом с ним на землю села Эмилис; не чувствовал, как она обняла его за талию и уткнулась лбом ему в спину; не слышал, как она зарыдала вместе с ним. Он не знал, сколько прошло времени, только чувствовал, что начал хрипеть. Эмилис, растрепанная и раскрасневшаяся, вытерла ему лицо влажной салфеткой, заставила выпить воды и с трудом оторвала его от земли.       — Не надо сидеть в мммусоре, — с трудом сказала она.       Рэй еле шел, но старался двигаться быстрее, чтобы Эмилис не пришлось его тащить. Они снова сели на скамейку около могилы Оникса. Рэй начал судорожно расправлять лист бумаги, стараясь не зацепляться взглядом за написанное.       — Зачем… зачем… — только и смог сказать Рэй. Эмилис покачала головой:       — Мы не знали, что он чувствовал. Мы не сможем понять. Но знаешь… в моем письме он написал, что не минотавр, а лабиринт сжирает путников. Я не могу перестать об этом думать. О том, что… он ступил в лабиринт, зная, что не выйдет живым, но если и был в отчаянии, то я этого не увидела. Может, в твоем письме откроется что-то другое, — девушка протянула Рэю листы, — я собрала их, чтобы не разлетелись от ветра.       Рэй помотал головой и сам протянул ей скомканный лист:       — Прочитай мне, пожалуйста. Только не читай… ты понимаешь что.       — Рома, — голос Эмилис чуть сел, — я не могу. Это… в моем письме было много личного, а я ведь не была той, кем ты был для него!       — Эми, — Рэй поднял голову, и девушка увидела, что по его лицу еще текут слезы, — а я не смогу сейчас слышать его голос в своей голове. Да и мне больше нечего от тебя скрывать.       Эмилис, помедлив, все-таки взяла лист, быстро пробежалась по нему глазами и, откашлявшись, начала читать с абзаца, который был еще не знаком Рэю:       — «Знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь о том, как мы осуждали подобные решения незнакомых нам людей, как я с пеной у рта говорил много резких вещей. Я не мог предсказать, что окажусь в подобной ситуации. Когда ты молод, трудно представить себя больным и немощным. Да и нужно ли это делать? У меня нет ответа. Я сейчас закончу эту тему — понимаю, что тебе тяжело все это читать. Хочу сказать тебе, что об этом будет знать не так уж много людей: моя семья, ты и Эмилис… — девушка запнулась на своем имени, но тут же продолжила читать, — я люблю Барда и Джонни, но почему-то не хочу, чтобы они вникали в эту историю. Вы другое дело. Ты, конечно, знаешь обо мне больше всех, я хочу быть честным с тобой и сейчас. Эми… я многое передумал, пока валялся в больницах и сейчас дома. Мне кажется, я смог бы полюбить её, но…»       Эмилис зажала рот рукой и снова заплакала. Рэй вытащил у нее из рук непрочитанные листы, письма, приобнял ее одной рукой и сам продолжил чтение вслух:       — «… я смог бы её полюбить, но у нас было слишком мало времени друг на друга. Я вложу твое письмо в её конверт, потому что я не хочу, чтобы вы терзали себя поодиночке. Вы не сможете говорить о боли, которую я вам доставил, если вас не стукнуть лбами. Вот, ваш старина Оникс стукает вас. Не оставляй её, Рэй. Я о том же попросил Эми. Не подумай, я не даю вам свое отеческое благословение и не пытаюсь свести ваши руки в надежде, что вы будете друг другу мужем и женой. Я очень хорошо знаю тебя, брат, и неплохо узнал её. Вы сможете помочь друг другу. Жениться для этого необязательно (хотя не скажу, что я против)».       Рэй усмехнулся:       — А ему лишь бы побыть сводником.       — Олег написал, что ты так скажешь, — внезапно сказала Эмилис, — слово в слово. Он и мне написал, что много о нас думал… по отдельности, конечно. Он сказал, что не знает человека лучше тебя. А я… — тут и она улыбнулась сквозь слезы, — а я тоже хорошая, но об этом никто не узнает, потому что я не общаюсь с людьми. Он написал, что понял меня только после того, как несколько ночей думал обо мне. У других нет столько времени, чтобы пытаться разобраться в других. Точнее, они не хотят его найти. Прости, — быстро пробормотала девушка, начав крутить одно из колец на пальце, — я не хотела тебя перебивать.       — Ерунда, — мягко сказал Рэй, — мне приятно твое доверие. И я согласен с Ониксом. Ты хороший человек, Айрих.       Эмилис улыбнулась и впервые посмотрела на время, разблокировав смартфон. Экран отсвечивал из-за солнца, но Рэй ясно увидел фото своего друга на заставке. Он проникся к Эмилис ещё более теплыми чувствами, чего до их встречи не мог и представить.       — «Мысль прыгает белкой Рататоск, — продолжил читать Рэй, — но я этому даже рад. Давно я не чувствовал такой ясности в голове, такого обилия слов. Мне столько хочется тебе сказать, Рэй, но я понимаю, что физически не смогу описать всё это. Рука болит. Я в очередной раз прошу у тебя прощения. Прости меня, брат. Я чертовски всех подвел, заболев этой дрянью. Но, честно, я этого не хотел. Я надеюсь, что ты не натворишь никаких глупостей и будешь жить». — Рэй ненадолго замолчал и поднял глаза к ярко-голубому небу. В тринадцать лет Оникс выкрасил свои светлые волосы именно в такой цвет, особенно насыщенной сделав длинную челку, которую он любил по-разному укладывать: то набок, то зачесывая назад.       — Оникс, это ужасно, — сказал ему тогда Рэй, истый конформист в плане цвета волос.       — Да, я знаю, — грустно вздохнул его друг, — я хотел покрасить волосы в фиолетовый или сиреневый, но в салоне не было подходящей краски.       И это чудовище, какое-то время напоминавшее Салли из «Корпорации монстров», умирая, просило лучшего друга не отправляться за ним следом.       — «В конце концов любая драма — это лишний стимул писать книги. Ты можешь писать обо мне, я заранее польщен. Но ко мне не торопись, Ромка. Не настолько я по тебе скучаю, вот правда. Если там есть что-то, то мы с тобой ещё затусим. Да так, что нас выгонят в какое-нибудь место для наиболее надоедливых мертвых придурков. А пока, если тебе, филантроп несчастный, так уж хочется что-то сделать для меня, ты можешь иногда проведывать мою семью, быть другом для Эми и…» — Рэй рассмеялся, по-настоящему весело. Эмилис усмехнулась:       — Что ж там такое?       — «… и сделать татуировку где-нибудь на руке, чтобы все видели: «ich liebe seine Pracht». Специально для тебя пришлось переводить фразу на твой любимый немецкий. Покажи потом Эми, она порадуется».       — Вот уж точно, — просмеявшись, сказала Эмилис, — «я люблю его великолепие» — разве можно было придумать что-то более издевательское?       — Мог попросить меня выкрасить волосы во все цвета радуги. — проворчал Рэй, — Письмо скоро кончится. Постараюсь больше не отвлекаться. Так-так, татуировку на руке… ага, нашел. «Ты ни за что не должен винить себя, старик, я очень тебя прошу, прислушайся к этим словам. Ты лучший друг, которого только можно представить. Если есть родство душ, то мы с тобой самый яркий тому пример. Я счастлив, что прошел свою жизнь бок о бок с тобой. Теперь мы пойдем в разные стороны. Становись лучше с каждым днем, не смей впадать в уныние и следуй за своими мечтами. У тебя их много, одна другой страннее, но на то они и мечты. Если станет тяжело — вспоминай обо мне. И живи за двоих. Слышишь? Живи, Рома. Береги себя, следи за здоровьем и не держи в себе боль. Вспоминай о том времени, когда мы были детьми и сбегали из школы на дневные сеансы в кино, когда билеты школьникам продавали со скидкой. Вот они придумали, конечно: делать скидки на сеансы, ради которых нужно было сбегать из школы. Что за противники ликбеза там работали?       Вспоминай о нашей единственной драке за руку и сердце Оли А. в восьмом классе, которой мы оба были нужны не больше, чем мне нужна была тригонометрия. Ты так боялся того, что, возможно, сломал мне нос, что потащил меня в травмпункт, хотя мы не могли общаться без трехэтажных матов.       Вспоминай… ай, что за глупая привычка мыслить списками по три понятия? Ведь было намного больше хорошего, смешного, грустного, дебильного. Всего и не вспомнить за раз. Но у тебя есть время. У тебя много времени, я верю в это. А я устал, Ромка. Лебедь спел песню. Can u hear me, major Tom?       Я так сильно люблю тебя, братишка Рэй, и я надеюсь, что ты это знаешь.       Не хочу писать это, но лучше сказать прощай, чем потом мучиться из-за того, что не сказал.       Поэтому прощай, Рэй. Будь счастлив и не будь мудаком.       Оникс».

***

      На кладбище было очень тихо. Рэй и Эмилис долго молчали, не зная, что сказать, но обоим было немного легче, потому что они действительно смогли разделить боль друг с другом. Рэй достал телефон, смахнул множество накопившихся оповещений, и открыл приложение для прослушивания музыки.       — Ты, Эми, хотела, чтобы был серьезный разговор. Не знаю, удовлетворил ли я твое желание, но я понял, что я хочу сделать. Я хочу послушать с тобой, — Рэй скосил зеленый глаз на деревянный крест, — с вами одну песню, которую мне дала послушать сестра, когда я лежал в больнице. Песня называется «Тело», группа ЛСП. Не знаю, слышала ли ты её.       Эмилис покачала головой.       — Тогда слушаем. Мне кажется, эта песня помогла мне выйти из больницы живым, — Рэй посмотрел на Эмилис и протянул ей телефон и листы письма Оникса, — подержи, пожалуйста, я закатаю рукава. Очень жарко.       Девушка широко раскрыла голубые глаза, не сдержав удивления. Рэй сделал вид, что ничего не заметил и неспешно закатал до локтя рукава рубашки, обнажая бледные руки с темными волосами.       — Спасибо, — он забрал вещи из рук Эмилис, не стараясь скрыть свои предплечья и запястья, — эта музыка не похожа на мой привычный плейлист, но в ней есть что-то лечебное, как ни странно. И я даже нисколько не удивился, когда сестра сказала мне, что участников группы зовут так же, как и нас с моим лучшим другом.       — Рэй и Оникс? — улыбнулась Эмилис. Она не боялась шутить, не боялась сморозить глупость. Никогда до этого ей не приходилось так быстро сближаться с человеком. И всё благодаря ему, её любимому сказочному принцу, с которым она провела так мало времени, но который понял её лучше всех. Он понял и то, что его бывшая девушка нуждается в друге. Он нашел ей самого лучшего друга — парня, который прежде казался ей нелюдимым, грубоватым задирой. Что ж… это не мешает ему быть действительно хорошим человеком.       — Нет. Рома и Олег. Хотя не удивлюсь, если и у них есть свои Spitznamen*.       Рэй включил песню и, слушая очень тяжелый, проникновенный текст, почему-то был намного спокойнее, чем несколько часов назад. Он снова смотрел на небо и думал: «Что, если ты и вправду стал лучиком света? Не зря ведь сегодня так сияет солнце. Это было бы вполне в твоем духе. Я не сомневался бы нисколько, если бы небо сейчас осветилось сиреневым, но, возможно, в небесной канцелярии свои правила? Казалось бы, что такого в том, чтобы убрать один-единственный цвет из спектра? Пустяк? Нет, это далеко не пустяк, особенно если этот цвет — человек. Но и голубой тоже был твоим цветом, что уж там, ты из нас самый яркий. Но вот я смотрю на небо, оно почти лазурное. На заставке телефона Эми ты сиреневоволосый. Значит, я могу различать цвета. Черт, я запутался в своих же мыслях.       Что я хотел тебе сказать? Что я просто тело, что тупо болит? Нет. Я не хочу тебя расстраивать. Хотя, если ты слышал, что тут происходило, ты вряд ли сейчас очень радуешься. Что ж, в любом случае… привет, Олег». *Spitznamen (нем.) — прозвища.