Режим полёта

Проснулся от собственного вопля. Отдышался. Полежал немного, щурясь на рассветные сумерки. Попытался припомнить, что же так напугало. Не смог. Часто бывает так, что хотя бы обрывки, смутные образы, жесты, звуки — хоть что-то да клубится во взъерошенной сонной голове. Но не сейчас. Сейчас — как отрезало. Снилось что-то нехорошее, даже не то чтобы действительно страшное, но больное, плохое, гадкое. Но что именно? Всегда кажется, что будет легче, если вспомнишь, а когда не вспоминается — оно будто остаётся за спиной и ползает за тобой весь день, до следующей ночи. Потянулся к мобильнику, посмотреть время. Рассеянно стряхнул в сторону уведомление «Я вам звонил(а)» от Риты, мимолётно удивившись — а что же не дозвонилась? глядишь, разбудила бы, спасла бы от неведомой жути. Хотя, может, и спасла. Сфокусировал наконец взгляд на цифрах — так, вот это будильник, а вот это текущее… текущее?! Утекающее! Схватился за голову, подскочил, мигом забыв про все ночные кошмары. Сейчас кошмары предстояли вполне обычные, бытовые. Дневные. Беготня, метро, ненавистный Средний проспект — проспект же! проспект! ну почему там всегда давка, как в вагоне метро?! Но — ладно. Дальше будет лучше, главное, помнить, что дальше будет лучше, не так сонно, не так тяжело и не так холодно. Может, чем чёрт не шутит, даже голова пройдёт. Но голова, конечно же, не прошла. Она болела уже много дней, глупо думать, что сейчас что-то изменится. Врачи пожимали плечами — это всё от недосыпа. Ага. Восемь часов — и недосып. Повышайте качество сна, говорили они. Джи отмахивался, пил обезболивающее и старался почаще выбираться на воздух. Помогало, но не всегда. В белые ночи, например, не помогало. В белые ночи вообще ни черта не помогало. Петербург — сам по себе плохое место, чтобы пытаться выспаться. И много для чего ещё плохое место. Джи никогда не чувствовал себя счастливчиком из-за того, что был петербуржцем по праву рождения. Ещё в детстве устал от дворов-лабиринтов, блуждая по ним сначала наяву, а потом — во снах. Не в кошмарных, но тягомотных, нескончаемых, утомительно однообразных. Сейчас, конечно, привык, и к лабиринтам, и ко снам, но так и не полюбил ни то, ни другое. И недосып-то, кажется, тянулся ещё с самого детства. Вечная полудрёма, ни сосредоточиться на реальности, ни заснуть по-настоящему. Вот и сегодня. Хотел прогуляться после работы, но быстро передумал. Очень уж хотел спать. Совсем уже собрался пойти коротким путём, но вдруг замер перед аркой, ведущей в лабиринт дворов. Что-то знакомое было в этой арке. Что-то плохое. Да, обшарпанная — но они все здесь обшарпанные. Да, света за ней не видно, кажется, будто проход ведёт куда-то в темноту. Но ведь это только кажется? Да? Что ещё за глупости, прикрикнул на себя Джи, я же не маленький — темноты бояться. Арка как арка. Ничего особенного. Потрескавшаяся жёлтая краска, лампочка плещет жиденький свет на стены, ветерок приносит вполне обычный для такого удобного угла аромат. ...И что-то мёртвое. Кто-то стоит там. Ждёт. Нет, это из-за лампочки тени на стенах, а может, Джи просто не выспался, вот и засыпает уже на ходу, досматривает кошмар, из которого проснулся, вырвался утром... - Подожди. Тебе сюда нельзя. Тихий, неяркий голос, худощавый подросток с рюкзаком за плечами, то ли мальчик, то ли девочка, так сразу не поймёшь. Пока Джи пытался определить, подросток цапнул — или цапнула — его за запястье и решительно повёл за собой. И почему-то Джи пошёл за ним, и сразу отступила тошнотная пустота под желудком, как будто не было в мире ничего надёжнее этой тоненькой тёплой ладошки. «Это вполне логично, что я иду сейчас за ним… за ней… за ним», - попытался Джи воскресить остатки здравого смысла. Конечно. Этот мелкий тут совсем один, а район опасный. Надо спросить, где он живёт. - Где ты живёшь? - Бросил через плечо подросток. Джи так опешил, что назвал адрес. Подросток издал невнятное бурчание. - Что-что? - Слишком далеко, говорю, - мрачно ответствовал подросток. - Не успеем. Ладно, отведу тебя к… Конец фразы Джи снова не разобрал. Снова попытался завязать разговор: - Зовут-то тебя как? - Потом все вопросы, - напряжённо отозвался подросток. - Сложно, знаешь ли, петлять в двух мирах и непринуждённо болтать. - Это что, игра такая? Подросток усмехнулся — нервно, как показалось Джи. - Игра… кошки-мышки называется. А теперь, ради всего светлого, заткнись, не то нам обоим не поздоровится. От интонации, с которой он это сказал, Джи стало по-настоящему жутко. Как будто после этих слов неведомая угроза стала реальной, поднялась нечёткими очертаниями где-то за спиной. Джи только сейчас понял, что давно не знает, где находится, а анфилада дворов всё не кончается, и сумерки тоже не кончаются, хотя им давным-давно пора было бы стать ночью. Но вместо густой, надёжной августовской тьмы вокруг были всё те же сумерки, разбавленные реденькими дворовыми фонарями. Хотя в большинстве дворов они, конечно же, были битые, эти фонари. Тоже мне, культурная столица, с усмешкой подумал Джи. Подросток резко остановился. Развернулся к Джи и сказал, отчётливо и как будто с обидой за лучшего друга: - Ты ничего не знаешь. Он старается, как может. А будешь прикапываться — я тебе и брошенную на тротуар пачку сигарет припомню, и сломанную для твоей подружки ветку сирени. И вообще тут оставлю, понял? Джи ничего не понял, но на всякий случай кивнул. Его маленький проводник, презрительно хмыкнув, снова зашагал вперёд. А Джи вдруг вспомнил. Была, была брошенная пачка. И ветка сирени тоже была. Но этот-то откуда знает?! Ясно, подумал Джи, мне всё это снится. Вот это я умотался. Даже не помню, как пришёл домой и лёг. Так вот что за дрянь мне, оказывается, снится. - Нет, - спокойно возразил подросток, на этот раз не сбавляя шага и не оборачиваясь. - Снится тебе совершенно другая дрянь, и не вздумай её сейчас вспоминать, пожалуйста. Только этого мне не хватало. Ну точно. Сон. Повезло, подумал Джи, обычно сразу просыпаешься, когда осознаёшь, что спишь. Значит, теперь можно попробовать управлять происходящим и выдумать что-нибудь этакое. Но выдумать он ничего не успел. Увидел в глубине двора высокую тёмную фигуру и отчего-то так перепугался, что застыл на месте, позабыв обо всём. Зато мелкий неожиданно обрадовался. Перестал наконец цепляться за руку Джи, подскочил к незнакомцу, как ребёнок к вернувшемуся с работы отцу. Тот шагнул в луч света, приглушённого листьями плюща, раскинул руки — широким и немного театральным жестом. - Юу, вот ты где, малыш, - промурлыкал тёмный силуэт, обнимая подростка. - Всё хорошо, добежали, успели. Не бойся. - Я не боюсь, - пробурчал Юу. - Я расстраиваюсь. Ненавижу спасать дураков. Незнакомец хмыкнул — как показалось Джи, слегка смущённо: - А вы не стесняетесь в выражениях, молодой человек. Юу отреагировал на это утверждение звонким насмешливым фырканьем: - С каких это пор я человек, да ещё и молодой? Между прочим, я старше тебя примерно в бесконечность раз. - Конечно, - дружелюбно согласился незнакомец, - и именно поэтому ты так стремишься укрыться в моём плаще. Однако же, время идёт к полуночи. Стоит помочь твоему новому другу вернуться домой. - Отпустил Юу и вежливо улыбнулся: - Здравствуйте, Джи. Всё в порядке, вы вне опасности, хотя я не советовал бы сейчас оставаться в одиночестве. Позволите вас проводить? - Нет уж, спасибо, - саркастически отозвался Джи. Сейчас, когда он рассмотрел странную парочку, насколько позволял фонарь, меньше всего ему хотелось, чтобы они провожали его домой. Юу ещё ничего, хотя и не поймёшь, мальчик он или девочка, но это нормально, сейчас большинство подростков такие. Но вот этот… Один чёрно-серебряный камзол чего стоит. Да-да. Чёрно-серебряный камзол, белоснежное, почти светящееся в темноте кружево, длинные волосы перевязаны шёлковой лентой. Тонкое, красивое, хотя и несколько болезненное лицо, выразительные и неожиданно печальные глаза. Одно слово — аристократ. Ещё и шпагу небось носит. С другой стороны, на сумасшедшего он не похож. Ну, одет странно, ну, волосы длинные — и что с того? Сейчас уже давным-давно никого не ловят и не отчитывают за странную одежду и длинные волосы. Особенно в этом городе, в этом чёртовом городе, где все позволяют себе невесть что, ловят рыбу по ночам, разговаривают с кошками, хватают и куда-то тащат незнакомых взрослых дядек… Хотя стоп. Незнакомых? - Откуда вы знаете? - Прямо спросил Джи. - Откуда вы знаете, как меня зовут? Имя-отчество — это ещё ладно, сейчас такая информация в два счёта находится. Но откуда вы знаете, как меня зовут? Чудак в камзоле усмехнулся, но глаза так и остались печальными, отчего и усмешка вышла грустной: - Это, друг мой, гораздо проще угадать, чем имя-отчество… впрочем, пока вы такими фокусами не владеете. - Тогда, может, представитесь сами? - Слегка уязвлённо предложил Джи. - Это совершенно ни к чему, - серьёзно отозвался чудак в камзоле. - Если мы снова встретимся, подсказки вам более не будут нужны. А если не встретимся… - Он вздохнул. - Что же. Гораздо проще будет забыть парочку циркачей, которых вы повстречали когда-то вечером, если у парочки циркачей не будет имён. Через месяц эта встреча перестанет казаться странной, через год решите, что мы вам приснились. Доброй ночи. Джи хотел было ехидно напомнить о великодушном предложении проводить его домой, но чудак в камзоле его опередил: - Приглядитесь-ка получше, - посоветовал он, улыбаясь своей печальной улыбкой. Джи послушно огляделся. И чуть не плюнул с досады. Ну как, как можно было не узнать собственный двор! Конечно, живёт он тут меньше года, но не до такой же степени он беспамятный. - Ну и зачем было… - в ярости начал он. И осёкся. Пока крутил головой, парочка успела улизнуть, неслышно и невидимо. Джи не понимал уже вообще ничего. Он готов был поклясться, что его завели очень далеко, хотя и не помнил толком ни одного поворота. И сколько же, интересно, этот ужасный Юу таскал его по дворам? Достал телефон, посмотреть время. Удивлённо поднял брови — но не из-за цифр, со временем-то как раз всё было нормально, по ощущениям столько и плутали, где-то полчаса. Просто пока он не снял блокировку, экран был абсолютно пуст. А теперь вот посыпались уведомления. Как будто всё это время телефон был выключен. Джи пожал плечами. Он уже устал удивляться, и вообще устал. Настолько, что даже не стал перезванивать Рите, от которой пришла смс-ка «Я Вам звонил(а)» Еле дополз до душа, еле вылез из него, почти сразу же вырубился, уснув крепко, без кошмаров и вязкой тревожной дремоты. *** Поднялся бодрым, с лёгкой, как будто прибранной и проветренной головой. С непривычным энтузиазмом слопал завтрак, помчался на работу, впервые в жизни не раздражаясь от необходимости ехать в метро и толкаться сквозь толпу на Среднем проспекте. И целых две недели даже не вспоминал о кошмарах. Хотя странную парочку не забыл. Впрочем, чудак в камзоле был прав — сейчас эти двое уже не казались ему такими уж странными. Джи теперь каждый вечер возвращался с работы пешком, добросовестно прочесал все дворы, нашёл ещё два коротких маршрута и три длинных, но отчаянно красивых. Так и не понял, где же они с Юу плутали. И ту страшную арку не нашёл. На удивление легко с этим всем смирился. И с теми двумя, и с уведомлениями «Я Вам звонил(а)», и с отсутствием нагонявшей жуть арки. Вообще… как-то заново проникался к городу симпатией, что ли. Даже решил рискнуть и пойти в следующий раз с работы в другую сторону, посмотреть, нет ли там прохода через дворы. Вот только у него это не получилось. Засиделся допоздна, а сентябрьская темнота — это совсем не то, что августовская. Не до прогулок. Вышел из офиса последним, спустился на первый этаж, попрощался с сонно кивнувшим охранником. Спустился в метро, посмеиваясь над собой — вот же варёная макаронина, надо хоть читалку достать, а то засну и всё, так и просижу до конечной. Отсутствию людей вокруг больше радовался, чем удивлялся. Даже не сразу сообразил, что едет не в ту сторону. Ну, ничего, подумал Джи, выйду на следующей и пересяду, невелика беда. Будет чем Риту посмешить. Выйду и сразу ей позвоню. Только на пятнадцатой минуте перегона между станциями заподозрил неладное. Поезд мчался, не набирая и не сбавляя скорости. За окнами змеилась тоннельная тьма. В вагоне никого, кроме Джи, не было. Осмотревшись, Джи убедился, что в вагоне впереди тоже никого нет, а в вагоне позади… Джи вздрогнул. В проходе соседнего вагона спиной к нему стоял человек. Джи встал и подошёл к двери между вагонами, но даже оттуда были видны только короткие седые волосы и краешек серо-синего шарфа над воротником тёмного пальто. Казалось бы, ничего необычного. Вот только он играл. Стоял посреди пустого вагона и играл на скрипке, слегка покачиваясь в такт — не вагону, а своей музыке, без труда удерживая равновесие. Допустим, терпеливо сказал Джи сам себе. Почему бы и нет. С каких это пор благородному дону воспрещается музицировать в пустых вагонах метро? Скажем, ему нужно успеть выучить пьесу до завтра, а время уже позднее. Вот он и катается в пустых вагонах, чтобы никого не тревожить. Хотя лучше бы катались те, кому не по нраву такая музыка, ведь он отлично играет. Джи даже сам начал покачиваться в такт. Стоп. Что?! Нет, абсолютно точно. Ему не казалось. Скрипка в соседнем вагоне легко перекрывала шум поезда. Точнее, как-то заставила его отступить на второй план. Поменяться с ней местами. Скрипичная мелодия теперь слышалась отовсюду, а стук колёс доносился так тихо, как будто бы это его заперли в соседнем вагоне внутри маленького резонаторного ящика. Стоило Джи всё это осознать, как старик-скрипач вдруг замер. Он не прервал игры, но перестал покачиваться в такт. Будто почувствовал на себе взгляд постороннего. «Если он обернётся, - подумал Джи, не в силах отойти от стекла или хотя бы отвернуться, - я заору». Скрипач плавно отшагнул назад. Джи не заорал. Не смог. Поезд тряхнуло, и он ткнулся головой в стекло, завороженно уставившись в широко раскрытые незрячие глаза. Незрячие? Тогда почему кажется, что скрипач не просто увидел его, но ещё и узнал? Почему он так улыбается, этот жуткий старик? Почему мелодия взлетает так торжествующе, будто приветствует? Почему она звучит так, будто только что написана о самом Джи? Скрипичная мелодия нарастала со всех сторон, а Джи всё пялился в немигающие глаза слепца, а поезд всё мчался и мчался сквозь тоннель, быстрее и быстрее, каким-то ужасным необъяснимым образом повинуясь уже не машинисту, невидимому, но непреложно существующему, а сухим длинным пальцам, скользящим по грифу, такт за тактом, фраза за фразой, взлёт, взлёт, взлёт… ...Джи подскочил, рывком сел на постели. Протёр глаза. Скрипка. Бросился к окну, сунулся было в форточку, ничего не увидел, рванул шпингалет. Чуть не растёкся по подоконнику. От облегчения – «вот паршивец!», радостной злости – «как же ты меня напугал, паршивец!», восторга – «вот отжигает, что творит, что творит, паршивец!» Внизу во дворе стоял мальчишка лет пятнадцати и играл на скрипке. Для почтенной аудитории, состоящей из двух собак, светловолосой девочки в лёгком не по сезону платьице, подростка, в котором Джи с удивлением узнал Юу, и какого-то смутно знакомого типа. Заметив, что Джи на них смотрит, мальчишка завершил мелодию и помахал ему смычком: - Ничего, что я тут играю? - Крикнул он, задрав голову. - Играй! - Крикнул Джи в ответ. - У тебя хорошо получается! В это утро Джи завтракал под живую музыку, временами поглядывая в окно — не разошлись ли слушатели. Собрался, вприпрыжку спустился по лестнице, свернул во двор, чтобы сказать мальчишке спасибо за музыку. Не стал прерывать, решил дождаться, пока тот сам закончит. Пока пятнадцатилетний маэстро неутомимо выводил что-то классическое, а почтенная аудитория благосклонно внимала, Джи принялся украдкой разглядывать смутно знакомого типа. Честно говоря, на нём пробу было ставить негде, на этом смутном знакомом. Свитшот с цитатой из какой-то песни, зауженные джинсы, очки в толстой чёрной оправе. Посмотрев чуть правее, Джи разглядел самокат, прислоненный к дереву. «Веган ещё небось», - с усмешкой подумал Джи. Хотя, может, и нет. Вон, поминутно прикладывается к электронной сигарете, окутываясь облачком дыма с запахом бергамота. Вряд ли этакая синяя гусеница топит за здоровый образ жизни. Впрочем, всё может быть. Кто сказал, что вейперу нельзя быть веганом? Смутный знакомый встал вполоборота, чуть склонил голову к плечу, и Джи едва не вскрикнул. Да, уродские очки. Да, уродская стрижка с длинной чёлкой и выбритым виском. Но этот породистый профиль и невероятно выразительный, неизъяснимо печальный взгляд — такое не спрячешь, сколько ни уродуй. - Привет, - сказал ему Джи, когда мальчишка закончил играть, а слушатели — аплодировать. - Привет, - охотно откликнулся тот. - Что, не нравятся мои очки? Вообще-то, Джи никогда не был склонен хамить, но раз уж он сам спросил… - Просто отвратительные, - с жаром признал Джи. - Готов поспорить, они без диоптрий. И ещё ты стихи небось пишешь. Верлибром. И фотографируешь. На плёнку. И зовут тебя как-нибудь пафосно, на иностранный манер. Скажем, Пит, ну, или вроде того. Тот усмехнулся — так широко, что получилось почти радостно, без давешней томной печали. - Очки у меня с диоптриями, тут ты промахнулся. В пасмурную погоду плохо вижу. А вот насчёт имени — довольно близко. Хотя я предпочитаю «Петер». «Пит» - это отвратительно созвучно с «общепит». - Петер так Петер, - легко согласился Джи. - И что ты делаешь у меня под окнами? - Живу, - с достоинством отозвался Петер. Что же. Это многое объясняет. Ну да, странно, что Джи ни разу не наткнулся на это чучело за весь год. Но чему быть — того не миновать, верно? Теперь надо выяснить, что тут делает остальной цирк. - А они? Тоже... живут? - В данный момент, - мирно кивнул Петер, выдыхая очередное облако, почему-то на этот раз — ванильное. - Юу гулял с Астрид, Астрид слушала Джонса, Джонс пытался тебя разбудить, потому что я его попросил. Как видишь, у него получилось, так что остальному цирку пора по домам, не волнуйся. Остальной цирк, внимательно следивший за разговором, разразился разочарованными вздохами. Вихрастый Джонс бережно уложил скрипку в футляр и помахал Петеру: - Зови, если что. Астрид, Юу, вы идёте? Джи подождал, пока дети скроются в арке, и обратился к Петеру: - Получилось, значит. - Получилось, - флегматично подтвердил Петер, окутываясь туманом. И снова бергамот. То ли я чего-то не знаю о вейперах, озадаченно подумал Джи, то ли он чертовски ловко меняет заправку, то ли курит что-то не совсем легальное. - А скажи, любезный, - умеренно ядовито начал Джи, - на кой бес вообще надо было меня будить? Петер вздохнул. - А ты что, так и хотел всю оставшуюся вечность провести в вагоне метро? Джи онемел. - Поверь, это вовсе не так весело, как кажется на первый взгляд, - продолжал Петер. - Быстро надоедает. Да и идёт тот поезд совсем не туда. Целая вечность с ощущением, что едешь не туда, куда надо, а туда, куда надо, – опаздываешь, вот, уже опоздал. Сойти бы на следующей станции, но она всё не наступает и не наступает. Будешь цепляться за мысль, что выйдешь и сразу позвонишь. Или что тебе позвонят. А потом поймёшь, что не помнишь, кому собирался звонить, а напомнить будет некому. То есть, может, кто-то и попытается, но ты теперь вне зоны доступа. И вот уже нет тебя, нет Джи, осталось только одно чувство непопадания в бесконечно длинном пустом поезде. Как тебе перспектива? Джи молчал, не в силах выдавить ни слова. Откуда они всё это знают? Это какой-то вид гипноза? Розыгрыш? Что им всем вообще нужно от него? - Иди, - снисходительно сказал ему Петер, - тебе твоя пассия уже битый час дозвониться не может. Джи, вздрогнув, полез в карман за мобильником. Совершенно не удивился тому, что Петер успел исчезнуть, пока Джи смотрел на экран. Стряхнул уведомления «Я Вам звонил(а)». Четыре штуки, с трёх разных номеров, одно пришло вчера вечером. *** Ходил как в полусне ещё долго. В метро не спускался. Не факт, что его там поджидают эти психи. Но всё равно почему-то панически пугала сама перспектива оказаться под землёй. Один раз попытался доехать домой на метро, но трясти его начало ещё на эскалаторе. Пришлось спуститься, а потом сразу же подниматься. Такая подстава, ведь ещё и не расскажешь никому, а. Ну, встретил каких-то психов. Ну, кошмары. Что беспокоит-то? «То, что я не знаю, в какой момент засыпал перед тем, как проснуться дома. А они — знают. По крайней мере, ведут себя так, будто знают». Так это вы, батенька, переутомились. Обычное дело — не помнить последние часы перед сном. Послушайте, может, вам и психи приснились? Тогда тем более никакой мистики, вон, хоть дедушку Фрейда спросите. Психи знают, как и когда вы заснули, - конечно же, потому что вы и сами знаете, как и когда. Подсознание шутки шутит, в костюмы рядится, музыку играет. Ясно всё с вами, в отпуск пора. «А уведомления?» Ну, уведомления… На этом моменте рацио, в воображении принимавшее образ этакого доктора Айболита, благодушно взмахивало сухонькой сморщенной рукой — мол, эти ваши новомодные штучки даже и объяснения не стоят. Вы, батенька, сейчас каждое лыко в строку приплетать станете, и лучше бы вам с этим делом быть поосторожнее. Не то разбудите страшное чудовище confirmation bias, а уж оно-то вам всё что угодно обоснует. Додумаетесь до того, что вас в каждый такой провал инопланетяне похищали. В отпуск, батенька, в от-пуск. Этими словами Джи заканчивал безнадёжный внутренний диалог и предпринимал очередную безуспешную попытку отвлечься. На вторую неделю набрался храбрости, решил найти Петера… да хоть кого-нибудь из этой шайки. Выслушать любую чушь, но выяснить, что это такое происходит, как такое происходит, зачем такое происходит. Бросался за каждым уличным скрипачом, преследовал вейперов, стоило учуять ванильный или бергамотовый пар, допоздна плутал по дворам. На третью неделю не выдержал, надрался как свинья, вывалился из бара далеко заполночь. Знал, что не поможет, скорее всего, никогда не помогает, хотя всегда советуют, но… Помогло. Джи долго стоял на улице, покачиваясь, умиротворённо ощущая изумительно тёплый октябрь вокруг. Впервые за всё это время чувствовал себя лёгким и каким-то освобождённым. Как будто бы долго откладывал тяжёлую неприятную работу, и вдруг ему сказали, что её можно вообще не делать. Медленно двинулся вдоль проспекта, удивительно тихого и пустого. Самозабвенно, как в детстве, шуршал палыми листьями, ничуть не заботясь о состоянии обуви. Сонно улыбался всему — фонарям, пустому низкому небу, леденцовому свету окон. Вдыхал петербургскую осень — так, будто хотел весь заполниться ею. Такой хороший, когда спишь, мысленно сказал Джи городу. - Я не сплю, - недовольно сказал голос справа. Джи аж подскочил. Медленно обернулся. Никого рядом с собой не увидел. Ничего, только темнеет арка двора-колодца. Обшарпанная, с тусклой лампочкой, сочащейся жидким желтоватым светом. Пьяно ухмыляясь, медленно зашёл внутрь. Почти не удивился — искренне обрадовался даже, обнаружив во дворе красавчика Петера и недокормыша Юу. Петер хмурился и с видимым усилием удерживал в руках грязного голубя размерами с небольшую курицу. Тот рвался на волю, по-гусиному шипел — голубям вообще полагается издавать такие звуки? – и клевался. Петер ему явно не нравился. - Привет, - сказал им всем Джи. - Привет, - буркнул Петер, сражаясь с голубем. - Явился наконец. Не волнуйся. Всё у тебя теперь наладится. - Ты чего быкуешь? - Дружелюбно спросил Джи. - Это я быкую? - Изумился Петер. - Восхитительно. То есть всякие идиотские кошмары видишь ты, а быкую — я? То есть моих дворов до чёртиков боишься ты, а быкую — я? С толп на Среднем проспекте каждое утро бесишься ты, а быкую — я? Джи не очень понял, где тут связь, но помнил своё намерение выслушать любую чушь. Да и вообще был в достаточно хорошем расположении духа, чтобы наблюдать за психами вроде Петера. Хотя не был до конца уверен, что Петер ему не мерещится с пьяных глаз. В ответ на всю тираду просто кивнул. Да, мол, всё так, всё это делаю я, а быкуешь — ты. - Хорошо, - опасно ровным голосом начал Петер. - Давай. Реши, что я тебе кажусь. Придумай всему рациональное объяснение. - А я тебе говорил, что он дурак, - вставил Юу. Недружественное у меня какое-то подсознание, подумал Джи, завороженно глядя, как голубь с Петером шипят друг на друга. Петер держал его крепко, но и голубь сдаваться не желал. Сучил короткими лапками и буквально грыз петеровские пальцы. В конце концов Петер просто в сердцах воскликнул: - Да тебе же хуже! И коротким решительным движением откусил голубю голову. «Всё-таки не веган», - отрешённо подумал Джи, невероятным напряжением воли удерживая внутри ужин. Петер мрачно жевал голубя. Юу переминался с ноги на ногу, неловко косясь в сторону Джи. Джи чувствовал себя лишним и неуютно трезвым. - Сны, - презрительно сказал Петер, сглотнув голубиную голову. - Подсознание. Ещё скажи — confirmation bias, или как там у вас теперь называются любые попытки коммуникации извне. Конечно. Все стали такие умные, что уже не откликаются на собственные имена! Джи молчал. Петер с отвращением посмотрел на голубя и откусил ещё кусочек. Почему-то совсем не было крови. И совсем не летело перьев. Как будто бы голубь был из лакрицы. - Я ни черта не понимаю. Это было настолько правдой, что сказать её вслух оказалось проще простого. - Наконец-то, - фыркнул Петер, вгрызаясь в голубя. - Хоть в этом ты себе теперь не боишься признаться. Но какая разница, что я сейчас скажу? У тебя же всегда есть объяснения получше. Рациональные. Я подсовываю тебе сирень — ты ломаешь сирень. Я показываю тебе новые маршруты — ты вляпываешься в кошмары и отчаянно сопротивляешься любым попыткам тебя вытащить. Вынь да положь мне сияющую изнанку бытия, кричишь ты. А стоит мне позволить тебе хоть одним глазом увидеть что-то настоящее, как ты сбегаешь с воплями. Хорошо. Я сам взялся за твои кошмары. После этого ты соизволил признать, что тут, пожалуй, можно жить. Но знаешь, что? Здесь Петер прервался, потому что недоеденный голубь, которым он размахивал на протяжении всей тирады, начал отчаянно сучить лапами. Петеру снова пришлось скрутить его обеими руками. - Не знаю, - сказал Джи. - Что? Петер одарил взглядом, полным уныния — сначала Джи, потом голубя. - Я не обязан тебе нравиться, - мрачно сообщил он. - Ни тебе, ни кому-то ещё. Я такой, какой есть. Не миленький. Не славненький, хоть тысячу ярмарок в день проведи, хоть каждую неделю устраивай танцы на площади. С разбитыми фонарями. С обшарпанными арками. С призраками нагрешивших дворян и замёрзших блокадников. Хочешь увидеть меня — вот он я. Разный, но другого нет. Не нравится — проваливай. Какого чёрта я вообще должен так заморачиваться, чтобы человек — один из многих — способный видеть, наконец-то соизволил увидеть? Я знаю, какими дорогами ты ходишь и что тебе снится. А ты? У тебя столько претензий, но что ты обо мне знаешь? А ведь всё прямо перед тобой. Тратишь свою способность видеть на ночные кошмары, - Петер патетически потряс голубем, - но ни черта не замечаешь даже в своём мире! С этими словами он запихал в рот останки голубя и принялся их пережёвывать. С таким видом, будто ел стекло. Джи молча развернулся и вышел со двора обратно на проспект. Долго сидел там на ступеньках рядом с чьей-то парадной, тупо уставившись на собственные ботинки. Как добрался до дома — не помнил. Но в этом уже не было абсолютно ничего мистического. Два уведомления «Я Вам звонил(а)» – не в счёт, они ещё до встречи с Петером пришли. *** До самого ноября ходил потерянный, как будто с лучшим другом поссорился. Хотя всего-навсего выслушал гневную отповедь от какого-то городского сумасшедшего. Если он вообще был, этот сумасшедший. Но спать с тех пор Джи стал хорошо. Легко засыпал, легко просыпался, снов почти не помнил, а среди того, что помнил, не было ни одного кошмара. Ни бомжей-людоедов, ни бесконечных лабиринтов. Даже на поезд ни разу не опоздал. Всё чаще ловил себя на том, что поминутно проверяет мобильник. Но сеть работала исправно. Все, кто хотел дозвониться — дозванивались. Когда ближе к концу октября телефон вдруг самопроизвольно вырубился, чуть от радости не завопил. Остановился прямо посреди дороги, завертел головой, высматривая… Кого? Неважно. Всё равно никого не высмотрел. А телефон, оказывается, просто разрядился. В начале ноября шёл по делам, вроде бы даже торопился немного. Но остановился, услышав доносящуюся откуда-то скрипичную мелодию. Обернулся на звук. Увидел прямо перед носом транспарант, зазывавший на ярмарку. Зашёл, словно привороженный музыкой. Внутри было людно, но при этом не шумно — все как будто притихли, слушая скрипача. Джи осторожно пробрался сквозь толпу к маленькому пятачку сцены. Совпадение, подумал Джи, мало ли на свете слепых скрипачей. В этот момент старик со скрипкой закончил мелодию, высоко вскинув руку со смычком. Поклонился, а когда разогнулся… Сложно сказать, на тебя ли устремлён невидящий взгляд. Особенно если ты стоишь в толпе. Но когда старик улыбнулся и едва заметно кивнул, Джи больше не сомневался. Вышел с ярмарки, унося в рюкзаке брошку для Риты и стаканчик глинтвейна. Остановился на мосту, сковырнул пластиковую крышку. Перегнувшись через перила, вылил половину в тёмную реку. Сказал вполголоса: - Прости придурка. Можешь со мной больше никогда не разговаривать, я пойму. Но я правда не знал, что это ты забрал у меня кошмары. И правда не знал, что ты всё знаешь, всё слышишь и обижаешься. Сначала почувствовал, как его окутало бергамотовое облачко. Потом услышал ехидное: - У меня тонкая душевная организация. Всё-таки, я снимаю на плёнку и пишу верлибры. Мог бы и догадаться. Потом поднял голову и увидел, что рядом на перилах сидит Петер. В глубоких, тёмных, как ноябрьская река, глазах — ни тени печали. Только лишь искреннее, весёлое ехидство. - Но толпы на Среднем проспекте в самом деле бесят, тут ты прав, - вздохнул он.