Этот голос

Любовь слышится в голосе раньше, чем угадывается во взгляде. Оноре де Бальзак

У Сузьюм очень приятный на слух голос, что очаровывает с первых же секунд, когда ты его слышишь. И этот голос заставляет твое тело двигаться даже в том случае, если ты им не управляешь, словно за ниточки дергает какой-то не очень опытный кукловод, из-за чего ты, словно во сне, бредешь на песню будто на зов. И Джузо шел на этот голос, на эту песню, что уже поселилась в его голове раз и навсегда — не то, чтобы он был против, но было не по себе, когда в голове играла какая-то песня. И было непривычно. Шел, не разбирая занесенную снегом дорогу, а эти колючие снежинки падали на его кожу, что уже почти вся покраснела, но он лишь шел. И ничего не чувствовал, только одно желание витало в его голове: послушать вблизи эту прекрасную песню. Послушать и наконец-то успокоиться. Всего-то. Еще один шаг по холодному и белому, но немного грязному, снегу, и ещё одна мысль, что только сейчас посетила его темную голову: увидеть того человека, кто так красиво поет. И слушать, пока тот человек не закроет свой рот. И он едва ощутимо улыбается от предвкушения исполнения хотя бы одной своей мечты — у него их было немного, но достаточно для того, чтобы ждать. Весь этот шум и гам исчез раз и навсегда, будто бы кто-то выключил звук, оставив на фоне играть эту песню. Он словно попал в какой-то непонятный ему фильм, из которого нет выхода — он быстро стал заложником. Но Джузо идет, с каждым новым шагом понимая лишь одно — он хочет слышать этот голос всегда и везде. И он, сделав последний шаг, останавливается, наконец-то увидев того, кто поет непонятные, но такие красивые песни. И Сузуя, подняв голову, увидел девушку, что, играя на гитаре и пытаясь немного танцевать, с задорной улыбкой, открывала рот. Это была она. Сомнений нет. Ее белая кожа уже из-за мороза и жуткого холода стала красной, а щеки словно покрылись стыдливым румянцем, пусть все было не так; в глазах девушки играла непонятная искра, это была то ли радость, то ли наслаждение того, что она занимается любым делом, он не знал, но мог гадать; а из ее рта то и дело вырывался непонятный пар, что в ту же самую секунду развеивался, а куда он исчезал — Джузо не знал. Но не это его волновало, нет, нет, совсем не это. Его волновало лишь то, что она поет и как она это делает: маленькие пальчики с остриженными ногтями, на которых был жуткий маникюр, ловко и быстро дергали за эти, как кажется из далека, толстые струны гитары, что будто бы весила больше этой миниатюрной девушки; не длинные волосы девушки, с темными кончиками, колыхались из стороны в сторону, а смешная темно-красная шапка, что явно была больше ее головы, норовила слететь с ее волос. Но она немного танцевала (если это можно назвать танцем) и пела песни, а люди, что до этого просто шли мимо (или как Джузо, который пришел на голос), остановились для я того, чтобы послушать неизвестную девушку. И он входил в их число, словно зачарованный, смотря только на нее одну. И она, кажется заметив на себе чей-то пристальный и внимательный взгляд (или случайно), повернула в его сторону голову, остановив свой взгляд на одном нем. Улыбается мило и по доброму, продолжая петь, а внутри что-то будто бы растаяло, и Джузо прикасается рукой к тому место, где было его сердце. Было непривычно тепло. А эта девушка, которую, как он потом выяснил, зовут Сузьюм, продолжала улыбаться, но ему ли или только на публику? Но… Ему приятно, и Джузо улыбается, опустив голову и не убрав от сердца руку. В этот момент ничего не имело смысла, была лишь она и ее песни. И он.

***

Джузо зовет ее по имени непривычно для него ласково — оно само по себе так вышло — и Сузьюм, перестав настраивать гитару своими все еще маленькими пальчиками, отдает ему все свое внимания. — Да? — мелодично звучит ее голос, и Джузо, прикрыв глаза, откинувшись на спинку дивана, негромко попросил: — Спой мне что-нибудь. — Хорошо! — ответ дается сразу, даже без лишних раздумий, и Сузьюм, улыбаясь, положила гитару, поднявшись со стула. Джузо чувствует, как эти уже родные пальчики убирают с его лица черные, с белыми кончиками, пряди, что попали туда совсем нечаянно. И ему до ужаса приятно, когда Сузьюм прикасается к нему, даже если нечаянно или если просто убирает пряди, или вытирает с уголков рта шоколад, или кровь с его еще детского и женского лица, что стало для нее любимым. И он, когда Сузьюм убирает свои пальцы, хватает ее за руку. — Пожалуйста, продолжи, — тихо говорит, и он, пусть и не видит, но точно знает, что на ее лице сейчас цветет улыбка. Сузьюм не убирает руку, а лишь осторожно гладит и убирает пряди, прикасаясь и к самим волосам следователя, и Джузо, прикрыв блаженно глаза, ещё раз произнес: — Пой, моя Сузьюм-тян[¹]. И она поет свои странные песни, что ему нравятся на слух, и Джузо, убрав руку, выдыхает, чувствуя, как он расслабляется, но неожиданно просит: — Поцелуй меня, Сузьюм-тян! — открыв глаза, смотрит своими красными, такими детскими глазами на нее, чуть ли не умоляя (или нет), и девушка, продолжая улыбаться, замолчав, наклонилась к его губам, ощутимо прикоснувшись. Его мечта исполнилась.

От звука его голоса я затрепетала и не смогла произнести ни слова, только не отрывала от него взгляда. Сила, которая привела меня сюда, теперь притягивала меня к нему. Мне так сильно хотелось прикоснуться к нему, что я едва сдерживала себя. Он был такой изумительный, такой невероятно прекрасный. Я понимала, что где-то происходит что-то скверное, но это казалось неважным — сейчас, когда я была с ним. Райчел Мид. Академия Вампиров. Охотники и жертвы