миллионом кровинок устелется след

В этот день Реджинальд приносит пару петард М-80, самых сильных, какие только можно найти в продаже, и они с парнями усаживаются кружком прямо на землю в карьере, пачкая джинсы пылью. Белч сразу протягивает их Генри, потому что он главный, и даже факт того, что он носит розовую куртку, не может этому помешать или унизить его в глазах друзей. По крайней мере Хаггинс боится его даже так. Бауэрс принимает их как должное, потому что он всегда ставит себя выше других, и по его мнению все должны ему беспрекословно подчиняться. Помимо взрывных (опасных, на самом деле, но всем плевать) М-80 у парней еще куча петард поменьше, типа «вишенки», и они скидывают все то, что каждый принес с собой, в кучу посередине их круга. Лось Сэдлер вытряхивает карманы, высыпая на землю целую кучу этих самых петард и спичек. У него поистине бездонные карманы, думает Белч. Хокстеттер берет свою любимую зажигалку, пренебрежительно глянув на разбросанные спички. Это совершенно не в его стиле. Он, может, устроит целое файер-шоу, ради того, чтобы зажечь одну петарду. Виктор, сидящий рядом с Белчем, как-то слишком пристально смотрит на Генри, и вскоре парень это замечает. Становится неловко. Всем, кроме самих Бауэрса и Крисса. Реджинальд аккуратно поглядывает на Вика. Замечает, как сведены брови. В каком напряжении находятся сжатые губы. Будто бы он терпел так долго, что взорвется прямо сейчас. Однако, к удивлению Хаггинса, он спокойно выдыхает и отворачивается, и парень думает, что взрыв отменяется. Но он ошибся. Виктор начинает говорить тихо, но по мере приближения речи к самому главному, тембр его нарастает. — Скажи, Генри, почему ты никогда ничего не рассказываешь о себе, в то время, как о нас знаешь почти все? Генри смотрит на него, нахмурив брови, около десяти секунд, а потом уже он взрывается — и это действительно похоже на взрыв, потому что он подскакивает с места и вскидывает руки, злобно смотря на парня. — А что ты хочешь знать? Как я пашу для того, чтобы отец лишний раз не въебал мне?! Хочешь знать, как охуенно мне возиться на этой гребаной ферме?! — он стоит и смотрит на него, как будто действительно ждет ответа. Белчу становится так неловко, что он опускает взгляд, как маленький провинившийся хулиган, которого отчитывает родитель. — Я вовсе не об этом говорю, Генри, — без малейшей паузы отвечает Виктор, и Хаггинс вновь переводит на него взгляд и, на самои деле, немного восхищается тем, что Крисс не боится отвечать Генри, дерзит ему и даже кричит, потому что сам Белч никогда бы не осмелился на такое, — ты, черт возьми, слишком странный в последнее время! Даже идиоту ясно, что ты стал слишком зациклен на этом Сисястом… Белч упускает тот момент, когда Крисс встает, и лишь слышит, как его фраза обрывается, когда Генри, внезапно оказавшийся слишком близко, бьет его по носу; Хаггинс вскакивает слишком резко, сам не понимая, почему, и переводит взгляд то на Крисса, непонимающе смотрящего на Генри, то на самого Бауэрса — который буквально готов его убить. Сэдлер и Патрик сидят, скрестив ноги, и наблюдают; даже ухмыляются — успевает заметить Белч. Их это забавляет, конечно. Виктор, однако, ни на секунду не теряется, а лишь ухмыляется, глядя на Генри, не отводя взгляда проводит пальцами по лицу, утирая кровь, смотрит; — Что и требовалось доказать, Генри. Неужели легче и дальше делать вид, что ненавидишь педиков, бегать за этим мелким Сисястым, якобы, чтобы лишний раз выбить из него дерьмо… Чем просто признать правду?.. Генри смотрит на него, буквально испепеляя взглядом. Дышит тяжело, как загнанный бык, готовый в любой момент кинуться на красную тряпку; его раскрыли. До Белча доходит, конечно, не сразу, но вскоре он понимает, что Генри злится не из-за пустых оскорблений и неверных предположений Вика по поводу его ориентации. Люди, над которыми шутят, так не злятся — только если шутка на самом деле не оказывается правдой. Генри краснеет и буквально кипит: — Заткнись, заткнись, иначе я раскрою тебе рожу!.. — он бросается на Крисса, они валятся на землю, и в сторону бедного парня летят все новые и новые оскорбления, прерываемые ударами по лицу; Генри все равно, куда он бьет, так что вскоре Вик уже не чувствует глаза и опухших губ, из носа все больше и больше льет кровь, и он, почему-то, даже не пытается прикрыть лицо руками или дать отпор. Рэджинальд слышит смех; это Патрик, не скрывая своего злорадства, ржет, а Сэдлер вторит ему, потому что он слишком глуп, чтобы думать самому. Белчу отчего-то не смешно. Совсем нет. Он стоит совсем рядом и пытается перекричать Бауэрса, пытается осторожно ухватить его за руку, которой он наносит удары по лицу парня, пытается хоть как-то охладить его пыл, хотя сам не знает, как. Когда Генри немного успокаивается, на лице Крисса уже нет живого места; но он встает, немного пошатываясь, аккуратно дотрагивается до опухшей скулы, и, кажется, пытается улыбнуться. Белч смотрит на него, и не может поверить в то, что произошло. Хочет отвернуться, потому что это просто ужасно — то, что Генри с ним сделал — и не может. Виктор специально показательно утирает кровь из носа, размазывая ее по всей правой щеке, и уходит, обиженно хмыкнув. Белча почти тошнит от вида этой крови. Он решает не говорить о том, что Генри поступил как мудак, когда врезал Криссу, хотя ему очень, очень хочется выплюнуть это оскорбление прямо в лицо Бауэрсу. Он смотрит на него, сжимает и разжимает кулаки, пытаясь придумать, как выплеснуть свои чувства и при этом не убить Генри. На минуту он чувствует себя рыбой, выброшенной на берег, беспомощной, открывающей и закрывающей рот. Генри смотрит на него так же вызывающе, готовый в любой момент продолжить драку уже с Хаггинсом, если он скажет хоть слово. Но Белч уходит, не видя смысла в том, чтобы что-либо говорить этому ненормальному. В след он слышит новые волны смеха Патрика и мысленно посылает его куда подальше. Когда он поднимается к дороге, он видит лишь спину Виктора, идущего в сторону центра. Догоняет, но когда почти ровняется с ним, замедляется, наблюдая, как парень пытается стереть кровь снятой рубашкой. Белая футболка заляпана ею же. В голове одновременно мечется столько мыслей, что Белч совсем не знает, какую озвучить первой, а когда Вик его замечает, он говорит первое, что приходит на ум: — Зачем было доебываться до Генри, ты же знаешь, что он, нах, псих обдолбанный… Парень вновь пытается улыбнуться — и с окровавленным лицом это выглядит ужасно и пугающе — и садится прямо на обочину недалеко от дороги. — Да потому что он отказывается признавать очевидные вещи. Если бы он уже наконец сделал что-то со своей гребанной влюбленностью в Хэнскома, нам бы не пришлось все время за ним гоняться, да и вообще легче жилось бы. Понимаешь, Белч?.. Парень смотрит на него в искреннем недоумении, не понимая, как он может так просто говорить о таких вещах, и почему он так в этом уверен; пару секунд погодя садится рядом и смотрит на Виктора, хотя тот самозабвенно утирает кровь с собственной шеи рубашкой, которую потом наверное придется выкинуть — вся в крови и порвана. — Но… С чего ты взял, что Генри… Ну… Он же ненавидит педиков. Он, сколько я его помню, всегда гнобил гребаных педиков… — Рыбак рыбака узнает издалека. Слышал такое, Редж?.. — парень поворачивается к нему и, как кажется самому Хаггинсу, обворожительно улыбается, хотя едва ли это возможно в его положении. Парень опускает голову. Черт, ну конечно. Слишком просто, чтобы быть правдой. Он ничего не говорит и на Крисса не смотрит. Он понимает. И Виктор в свою очередь понимает, вздыхает и отворачивается, как будто собираясь уйти, но Белч успевает вовремя взять из его рук рубашку и, не обращая внимания ни на какие бы то ни было протесты и полные непонимания взгляды со стороны сидящего рядом парня, поворачивается к нему лицом и стирает кровь с щек, подбородка и более-менее целых участков кожи, аккуратно обводя те места, где Генри оставил самые большие раны. Стирает кровь со скул, и Виктор более-менее становится похож на живого парня. Проводит тканью под припухшим от синяков глазом. Вытирает кровь под нижней губой, треснувшей и почти синей. Парень закрывает глаза, спокойно подавшись вперед, радуясь сейчас хотя бы тому, что наконец избавится от этого ужасного ощущения собственной крови на лице. И, может, совсем немного тому, что Белч пошел за ним. Хаггинс убирает рубашку, насквозь пропитанную кровью, в сторону, и пальцами аккуратно проводит по ранкам, откуда все еще течет кровь, чтобы на лице Крисса не оставалось кровавых дорожек, потому что это выглядело бы просто ужасно; при каждом прикосновении к свежим ранам парень болезненно шипит, но сидит на месте и все так же держит глаза закрытыми. Белч смотрит на него и на пару секунд зависает, скользит взглядом по лицу, израненному и грязному от крови, но все же такому красивому, особенно сейчас. Невольно облизывает губы и подается вперед; касается израненных губ парня своими, в душе даже не рассчитывая на то, что Вик бы когда-нибудь выбрал его, но понимая, что сейчас это им просто необходимо. Но парень вновь шипит от неприятного прикосновения к ранкам и отстраняется, открывает глаза и теперь уже он рассматривает лицо своего друга. Неловко улыбается. И тянется за новым прикосновением уже сам. Белч старается его не трогать, потому как знает, что любое его прикосновение может принести новую волну боли, потому он не знает, куда деть руки, и они преспокойно лежат на коленях Крисса. Тот оглядывается несколько раз по сторонам, чтобы их — боже мой! — никто не увидел, после каждого такого поворота придвигается еще ближе к Хаггинсу, целует; старается прикасаться аккуратно, чтобы не делать самому себе еще больнее, и не может, потому то ему буквально срывает крышу, потому что он просто не может быть больше один. Его руки буквально везде — он прикасается к лицу, к шее Реджинальда, сжимает его волосы на затылке. Оставляет на губах парня металлический привкус крови, потому что просто не способен делать что-либо аккуратно. Сидеть на пыльной обочине, где иногда — даже в таком захолустье, как Дерри — все же проезжают машины, и целоваться — не самая лучшая идея из возможных, и хотя оба парня понимают это с опозданием, все же они отстраняются друг от друга и поднимаются, отряхивая джинсы как ни в чем не бывало. Отсюда уже виднеется поворот и улица Крисса за ним, но Белч все равно спрашивает, хотя до машины сейчас будет идти дольше, чем до дома парня: — Может, подвезти тебя до дома?.. — Ох, ха-ха, Редж, не волнуйся, я дойду. Забей, не так уж все и плохо. Мама подлатает… — Вик самодовольно улыбается, задрав подбородок, берет из рук парня рубашку, намереваясь забросить ее в первую попавшуюся по дороге мусорку. Они медленно идут вдоль дороги. Хаггинс не собирается провожать его до самых дверей дома, но думает убедиться, что тот точно дошел, так что он постоит у поворота, дождется, когда Виктор дойдет до своего дома, а потом ему еще нужно вернуться за своей тачкой, которую он хрен знает где оставил, и не попасться на глаза Генри, чтобы не вызывать у него новых истерик. Молчание, которое кажется Виктору приятным, Реджинальда напрягает очень и очень сильно, и, хотя Крисс кажется вполне довольным на вид, парню все равно думается, что он может делать что-то не так, и сейчас даже просто быть собой, по его мнению, неуместно, потому он тихонько прочищает горло и аккуратно, с теплотой, неожиданной в таком человеке*, обращается к Криссу: — Хочешь… Сходим куда-нибудь?.. Вопрос кажется вполне обычным, особенно после того, что только что между ними случилось, потому Белч удивляется, когда Виктор смеется, оперевшись рукой о колено. Но нет в этом смехе чего-то злобного или издевательского. Он поворачивается к нему лицом, улыбается и говорит так проникновенно, что Реджу действительно кажется, что говорит он правду, хотя он бы ни за что и никогда не поверил в подобного рода слова. — Я же не девчонка, чтобы водить меня куда-то, Реджи. Не парься, ты и так мне нравишься. Они стоят так еще недолго, глядя друг на друга, а у Белча в висках отдает частыми ударами «ты мне нравишься», и когда они наконец прощаются — без поцелуев или разговоров, просто махнув рукой — он еще долго стоит там, думая о том, что он может кому-то нравится, а потом о том, что он, черт возьми, нравится именно Виктору, о том, как он рад, что ему не придется строить из себя кого-то, и в конце концов он возвращается к тому месту, где оставил свою машину, когда на улице начинает понемногу темнеть.