disutility

Когда Кайл впервые пробует вскрыться, он не находит ни единой причины. Серый дождь молотит по крышам обречённо, но привычно, и это совершенно не повод. Желание возникает само, его никто не нашёптывает там, внутри этой беспорядочно-рыжей головы, и оно до жути терпкое и настоящее. Как кровь. Кайл почему-то уверен, что должен увидеть свою кровь, и не один грёбаный стаканчик, а больше — десятки миллилитров. И тогда станет легче, тогда тяжёлая беспросветная завеса падёт раз и навсегда. Если бы его попросили описать эту завесу или доказать её наличие, Кайл бы не смог. Зато полоснуть вдоль по руке несколько раз получилось легко и просто — так, как будто он тренировался в этом с самого детства. Как будто он самоубийца с разрядом. Как будто у него советы просить уже можно и мастер-классы организовывать. Кровь действительно была красной, тёплой и выбивалась из руки нестройными быстрыми потоками. Она заполняла ванну медленно и чертовски больно, но Кайл всё равно слышал только дождь. Свои стоны сквозь зубы — нет. Даже когда стало совсем уж невыносимо, когда пальцы онемели и задрожали, а шевелить ими он не смог, всё равно слушал дождь, и ему казалось, что он тоже там красный. Ему казалось, что он и есть дождь. А в больнице было тепло, тихо и пахло лекарствами так, что хотелось кашлять. Только сил не было. Не было вообще ничего: ни матери рядом, ни осуждающих причмокиваний, ни ожидаемой боли в руках или груди. Кровь вымыла абсолютно всё — от жалости к себе до каких-либо желаний. Кайл видел свои рыжие кудри на подушке и не понимал, почему они рыжие? Почему у него вообще кудри? Что такое этот «он»? Кто он, мыслящий? — Вот ты и проснулся, — голос звучал тихо и мягко, как шёлк. Как нежный летний ветер, играющий с волосами. Как тёплый клетчатый плед, что остался там, дома, скомканным и забытым. — Как спалось? Хотелось поднять голову и найти источник звука, но сил не хватало, и тогда он приблизился сам. Такой необъятный и спокойный в этом пугающем белом халате. Кайл решил никогда не бояться белого цвета. У него руки пахли корицей, а не лекарствами, и о них хотелось тереться щеками, прятать лицо и тихо-тихо дышать. А ещё на безымянном пальце красовалось вычурное серебряное кольцо с маленьким хилым драконом, которого Кайл немедленно возненавидел. — Тебе нужно поесть. Знаешь, я принёс разного понемногу, сможешь выбрать, что понравится. Родители предупредили, что у тебя диабет. От собственной неидеальности хотелось укрыться под одеялом, но Кайл даже мрачно усмехнулся про себя: он ещё способен чувствовать что-то. Удивительно даже. Ещё он знает, что до одури похож на типичного клишированного подростка, которых сюда явно пачками свозят после неудачных попыток заявить о себе. Только вот он ни черта не такой. По крайней мере, ему до боли хотелось в это верить. И чтобы он верил — тоже хотелось. И даже ещё сильней. — Я тебе книжки принёс из дома, ну, разные, знаешь? Фантастика, детективы… Чтобы не скучно было. А ещё он улыбался, чёрт бы подрал его, этого толстого ублюдка с добрейшими голубыми глазами. Улыбался той улыбкой, что хотелось закричать в голос от переизбытка всего и сразу, а особенно — жалости, потому что такие попадают в этот обычный серый мир с оттенками бесчеловечности в порядке очереди, а ведь попадать не должны. Плохо им там, в этом мире, в котором остальным, обычным, вполне комфортно. И всё-таки Кайл злорадно улыбался, листая тонкие страницы: необычными они были оба. Кайл это чувствовал. — Вы… можете посидеть немного… здесь? Кайла удивил его собственный голос. Он не слышал его уже очень давно, и теперь это казалось странным и неправильным: говорить вслух. Разве он делал это когда-то раньше? Стены разом обрушились на него, когда врач уже возле двери всё-таки обернулся. — Конечно, Кайл. Конечно, я посижу. Он так странно тянул его имя, выговаривал на грани с неправильным произношением, что Кайл вцеплялся намертво в эту мягкую пухлую руку, перебирал покрасневшие бархатные пальцы и кусал губы, чтобы ничего больше не сказать. Когда он случайно набрёл своими исхудавшими синими пальцами на кольцо, он заплакал. Когда Кайл пробует вскрыться второй раз, он делает это с профессиональной точностью: нагревает воду в ванной до нужной температуры, включает себе тяжёлый рок и надевает свою новую рубашку в маленькую чёрную точку. На самом деле, на рубашке не точки, а жучки, но об этом мало кто знает. Второй раз его по-настоящему лихорадит, и чёрные вязкие мысли заполняют всё его существо. Сознание тонет в них, отчаянно ища выступы, за которые можно вцепиться, но не находит. Кайл проваливается в багровую скользкую бездну, и над его головой смыкается мерзкая зловонная жижа. Он не успевает убедить себя, что его откачают, потому что должны откачать, иначе всё совершенно не имеет смысла. Занавески на окнах в этот раз не голубые, а серые. Серые как лицо врача, имя у которого неожиданно Эрик. Он наклоняется низко, и Кайл может рассмотреть его глаза теперь — не голубые, а практически цвета мокрого асфальта. И они сами — мокрые, но только в уголках. И, скорее всего, из-за яркого освещения. Причин может быть много. Кайл явно не в списке, ведь так? Кайл прерывисто вздыхает, потому что на большее нет сил и потому что он хочет быть списком. — Ну, и зачем ты, а? — Эрик звучит болезненно и расклеенно, совсем не так, как в первый раз. Кайл думает, что он даже осунулся — щёки теперь не такие розовые и как будто немного ввалившиеся. Видимо, много работы. Или съел на две булки меньше, чем обычно. Кайл пытается злиться на него, но получается только на самого себя. — Вот глупый, а. Что мне делать с тобой? У Кайла много вариантов, но чтобы их хотя бы осмыслить нужно приложить усилие, чтобы озвучить — тем более. Эрик справляется сам. Заправски забирается в голову и бродит там, всего-навсего глядя в глаза. Кайлу стыдно, что он такой идиот и не подумал вовремя, что белая рубашка непременно окрасится. Теперь она нелепо-кораллового цвета, отстирать вряд ли получится. Только в помойку. И этим он хотел удивить?.. — Это не точки, это жучки… Просто маленькие, — он оправдывается, старательно отворачивая голову, когда Эрик проходится неумело пальцами по шее, гладит щёку и касается бледных высохших губ. У Кайла много вариантов, что можно с ним, таким рыжим кретином, делать, но единственный способ, которым можно сообщить Эрику эти варианты, сносит крышу настолько, насколько это вообще реально. Кайл думает только о том, до чего же сильно его трясёт — как в припадке каком-то, — и до чего же ласковые губы у Эрика. И это, пожалуй, самый болезненный способ самоубийства, который только можно было выбрать.