пятьдесять оттенков Седжуна

Правда всегда становится явной. Вопрос времени – когда вся ложь, которую ты выдавал за правду, превратится в явь. Седжун вертится на тесной кухне возле плиты с ужасно старым чайником, пытаясь приготовить Юхвану хоть какой-то чай. Он прекрасно знает, что хен любит зеленый и с мятой, но здесь достать такой… не представлялось возможным. Седжун знал, что элита – те, кто живут в многоэтажных современных домах, отстроенных в особенно богатых районах Пхеньяна – могут позволить себе то многое, чего не позволят себе никогда жители его родного Синпхо. На самом деле, он родом из Мангендэ, где до сих пор живет его бабушка и дедушка, где родился Ким Ирсен – но его семья, получив разрешение от инминбанджана их инминбана, перебралась в рыбацкий городок Синпхо. Седжун до сих пор на поезде и через леса каждое лето посещает ту деревню, чтобы помочь старым родственникам по хозяйству. Особенно ему нравится красить забор. Юхвану снова снятся кошмары. Кошмары с не лучшим содержанием – кошмары с таким содержанием, которые, приснись бы другу Юхвана из Мокпхо – Кан Джуну – тот бы попросил связать его смирительной рубашкой и прописать в комнате с мягкими стенами. В этих снах Юхвана ловит сам Ким Ченын – они страшно пытают его и убивают на главной площади, перед глазами миллионов людей. Все потому что Ким Юхван – южанин. Он не горел желанием приезжать сюда с его семьей, которая занималась благотворительностью и волонтерством, но выбора не оставалось – вся его семья, получив специальное приглашение, решила навсегда переехать в КНДР. Но гражданство его семья так и не получила, давно отправившись в Сыныйджу, где неоднократно нарушаются права человека. Юхвану удалось… бежать. Не то чтобы его долго искали – в конце концов, о нем перестали показывать по местному телевидению и писать в газетах, как о «разыскиваемом южном корейце, за которого обязательно выдадут вознаграждение». Но у парня до сих пор остался страх, что его поймают и накажут. Седжун – друг еще с давних лет, как раз тех времен, когда его семья только переехала в Северную Корею – что живет один в маленьком старом доме рядом с рыбным рынком, покрывает его и по сей день. Даже если правда всегда становится явной. - Снова одно и то же, да? – спрашивает он, наливая наконец вскипевшую воду в чашку с заваркой напротив Юхвана. Тот сонный, измученный, слабо потирающий слипшиеся от слез и соринок глаза. Однако, он благодарно сжимает кружку обеими руками. - Оно никогда не закончится? – усмехается Юхван и Седжун закусывает губу, не зная, что ответить. С одной стороны, ему хочется, чтобы друг перестал мучиться. С другой стороны – он даже не знает, перестанет ли он когда-то видеть такие сны или нет. Юхван, в то время, когда его не мучают кошмары с пытками северокорейских властей, пишет что-то наподобие хайку об оттенках его лучшего друга. Он на самом деле считает, что Седжун – особенный северокорейский парень. Сколько бы в школе им не внушали, что их вера должна быть исключительно в «высшего руководителя, лидера партии, армии и народа, Председателя Президиума» – Пак Седжун верил в Бога и совсем иногда – в собственные силы. Он не презирал жителей Южной Кореи и работал обычным чистильщиком рыбы на подручке у одного из продавцов рыбного рынка. И пускай, Седжун не был особенным – не выступал против установленных порядков, не пытался изменить мир и почти совсем не интересовался искусством – он заслуживал быть героем каждого второго хокку, которые сочинял Юхван. Оттенками, несмотря ни на что, Седжун отличался от остальных жителей КНДР – он не был серым или даже бесцветным. Например, лично у Юхвана, Седжун ассоциировался с голубым, зеленым и сизым цветом – голубой от неба, зеленый от спокойствия, сизый от цвета чешуи той рыбы, которую он ловил. Неизменной частью гардероба Седжуна была серая рубашка и куртка цвета спаржи – поэтому, можно было бы приписать и эти цвета. А как же смольные короткие волосы и такого же цвета глаза? Все же с кофейного цвета крапинками. Если ударяться в цвета – Юхвану не было равных. Он мог всему дать свой цвет, и это бы не звучало так бедно, как просто «серый» или «розовый» – он держал в голове множество оттенков этого серого и розового. Вчерашний закат был цвета терракоты, а палатка, в которой они покупали рамен на ужин, точно была цвета мокрого асфальта. Если бы не страх быть пойманным однажды и не эти жуткие сны каждую ночь, Ким Юхван назвал бы себя вполне счастливым человеком, пускай в этой стране лишь немногие искренне назовут себя таковыми – у него есть крыша над головой, он не страдает от голода, не болеет и… у него есть замечательный друг. Ну и пусть тот не смыслит ничего в искусстве – всему можно научить и все можно привить, если очень хочется, правда? Юхван показывает ему некоторые свои хайку, написанные на прошлой неделе. Если сказать более точно – он показывает ему пятьдесят таких стихов на японский мотив, потому что для Юхвана Седжун предстает в пятидесяти цветах, точнее – в их оттенках. Ведь Юхван ненавидит называть вещи обычным «синим» или «желтым». - Даже такой дурак, как я, - улыбается Седжун, улыбаясь невзрачному потолку их маленького и ветхого, но родного и уютного дома. – знает, что для написания стихов нужна муза… Или что-то такое. - Нужна. – улыбается в ответ Юхван, потому что если Пак на него не смотрит, то он смотрит на него и видит на лице улыбку. От всего сердца, даже если кривую. – Ты прав. Седжун спит на единственной кровати в этом доме, а Юхван на полу рядом. На улице не слышно проезжающих машин, потому что из машин в этом городе только трактора и лишь иногда зимой – снегоуборочные. Тихо, как будто все звуки мира сейчас отключены лишь в этом доме. - Твои хайку потрясающие. Человек, который вдохновил тебя на них, должен быть счастлив. Юхван на секунду улыбается еще шире, а потом прячет улыбку где-то в небытие, чтобы она не выдала его с головой. Всю свою жизнь, Юхван боится, что его поймают. В последнее время, это не столь попадание в руки властей, сколь то, что давний друг догадается… Что Юхван давно испытывает к нему что-то нежное и цвета гелиотропа. Именно такой оттенок фиолетового он дал своим чувствам к Пак Седжуну. - Творческий человек, наверное, часто влюбляется. – начинает рассуждать вслух лежащий на кровати Седжун. Его рост достигает ста восьмидесяти сантиметров, поэтому ноги чуть свисают с кровати. – И, посему, у него появляется вдохновение. А любимый человек – муза. Мне интересно… Ты что, влюбляешься в нашего Макки? Ты даже не выходишь из дома, если это не поход на рыбный рынок или сопровождение меня до рыбного колхоза. Откуда такие чудесные стихи? – Седжун переворачивается на бок так, чтобы в каком-то смысле нависать над лежащем на полу Юхваном. А он не знает, что отвечать. Макки – их огородное пугало. Они ничего не сажают и не выращивают, но бывшие жители этого дома, видимо, любили свой огород и уберегали при помощи Макки посевы от ворон. Макки – его голова была цвета хакки, а туловище – что-то вроде цвета экрю. Потрепанная временем шляпа чучела была янтарной, а почерневшая местами рубашка, застегнутая на три пуговицы, приближалась к абрикосовому оттенку. Ну, лет пять назад, рубашка точно была такой. Вместе того, чтобы целостно ответить, Юхван засмеялся. Да, он влюбляется в Макки. Конечно, не иначе. Он так и сказал об этом Седжуну, на что тот лишь обиженно надул губы. - Хен. Это была шутка, понимаешь? – он улегся спиной к старшему, долго ворочаясь и по-разному укрываясь одеялом. – У тебя же должно быть чувство юмора. - Ты. Ты – мое вдохновение. – Юхван прекрасно знает, что сейчас скажет Седжун. Они живут под одной крышей уже четыре года и трудно не догадаться о некоторых поступках или словах Пака заранее. Не потому что тот – однообразный и скучный. Потому что Юхван изучает его так пристально и так тщательно, насколько это возможно. - Ладно, сдаюсь. Хенним, у тебя отличное чувство юмора. – он приподнимается на локтях, смотрит на Юхвана недолго и ложится, наконец, чтобы заснуть окончательно. Скоро снова вставать для того, чтобы отправиться к морю, ловить рыбу и относить ее хозяину, показывая сегодняшний улов. Юхван же сочинит еще двадцать или тридцать хайку, но только пять из них будут годны для помещения в толстый и набитый листочками блокнот. Юхван хотел бы издать свою книгу… Но если бы в Южной Корее или Японии у него бы получилось без особого труда, то здесь он даже боится выйти из дома – все же, Синпхо не есть самый последний город в КНДР. И вдруг, его еще действительно разыскивают? Даже если пора уже забыть о его существовании. Последнее хокку, которое Юхван пишет до того момента, когда чувства цвета гелиотропа не гниют до фельдграу, он считает самым лучшим и единственным стихом, отображающим значение и назначение Седжуна в его жизни максимально четко. «Ты центр жизни, как сердце цвета кармина, И калейдоскоп, только очень личный, В нем всего пятьдесят оттенков.»