По ножу

Когда люди вокруг спрашивают, как мы познакомились, я на полном серьёзе, сделав мину, отвечаю: духи привели. Они не верят, закидывают голову назад в коротком смешке и машут рукой, мол, да ну тебя, юродивая. Меня тянет криво ухмыльнуться, но ты больно щиплешь меня где-то сзади, демонстрируя этим скептикам безупречную улыбку. Только вот лет пять назад я о тебе не знала. Вот честно. За кордон улетела искать то, чего ещё и потерять не успела. Болталась по свету неприкаянной, тянулась к людям, свету, искала путь истинный, с которого сбиться мне не позволит совесть. Скитания прекратились в городе ангелов. Замерли на время, потому что показалось, что вот он, путь, пролегает через голливудские холмы. Я запоем слушала марсов и слепо верила Джареду Лето, который, кажется, никогда не постареет: всё возможно, только следуй своим мечтам и не переставай верить. Существуя перебежками от одной мечты к другой, я наткнулась на викканскую общину. И спустя столько лет поняла, что день тот был проклят отныне и навеки. Как теперь и я. Я сидела в ординаторской в клинике, где работала одна из сестёр нашей общины. Закатное солнце зловредно тыкало лучами в спину, а Пэриш говорила, что я должна иметь совесть и уважать светило, от цикла которого зависит пусть и не так много ритуалов, как от цикла луны, но тем не менее. Я грызла кислое яблоко и читала Лори Кэлбот, спрятавшись за спинкой дивана и свесив ноги с подлокотника. Я успела дочитать до практики хрустального отчёта, как вошла измотанная Пэриш и сообщила, что сегодняшний ужин отменяется. Привезли парня с кровоизлиянием в мозг, а она ассистировала на операции. Через десять минут. Я надулась, но вдруг почувствовала скачок энергии во всём помещении. По коже поползли мурашки, а сердце своевольно сжалось. — Пэриш! — возопила я, принимая сидячее положение. Книга соскользнула на пол с хлопком. — Прекрати! Темнокожая женщина округлила тёмные глаза и уставилась на меня, как на экспонат. — Это не я, — спокойно ответила она, выставив руки вперёд. — Н-да? Пэриш коротко кашлянула, приложила руку к груди и приняла озабоченный вид. — Определённо, — подвела итог она, прислушиваясь к себе. Я сдула крашеную рыжую прядь со лба и надулась ещё раз. Внезапно за руку с яблочным огрызком в ладони как будто потянули. — Пэриш, меня тянут в ад, — зашептала я, округлив глаза. — Мы не верим в ад, — женщина закатила глаза и поднялась. Меня тянуло за ней. Я нервно облизнула губы, кинула огрызок в корзину и поднялась следом. — Можно, я подсмотрю? Несбывшаяся мечта детства стать хирургом больно кусалась. Пэриш иногда разрешала посмотреть мне на ход операции по ту сторону стекла, чтобы мне было проще понять жизненный цикл. Но сегодня дело было вовсе не в циклах. — Это надолго, Либби, — вздыхает женщина, оборачиваясь. Полные губы сжимаются в тонкую линию, когда я упрямо поджимаю свои. Она соглашается кивком головы и просит сегодня быть особенно незаметной. И вот я стою в полутёмном предбаннике, смотрю на спины докторов, обтянутые белой тканью, а иногда замечаю твоё изувеченное лицо в перерывах между тел. Внутри что-то больно взрывается, выжигая всё вокруг на сотню миль, и резко гаснет, сковывая холодом обугленные руины. И тут до меня доходит, что сегодня я в первый раз столкнулась с тем, что мои сёстры называют духами-помощниками. И они, кажется, меня прокляли. Спустя пару часов после операции я тенью шмыгнула в реанимацию. Ты лежал, запутавшись в проводах, как в рыболовных сетях, и, слава богине, дышал. Я придвинула стул к кровати, стараясь не скрежетать ножками по полу, и забралась в него с ногами, не сводя с тебя глаз. Ощущения были странными, будто меня к тебе пришивали грубыми нитками, небрежно и наспех, вслепую пытаясь воткнуть иголку в кожу. Я устроила голову на коленях и искренне попросила богиню о спокойной ночи. Утром я буду готова получить от Пэриш нагоняй, выслушать, что я ставлю под угрозу её карьеру и вообще мне давно пора заняться делом. И она будет права, потому что мои дедлайны горят синим пламенем, а я сижу рядом с незнакомым тобой и чувствую, как срастается наша плоть. Когда ты в первый раз вышел на сцену после той аварии, у меня внутри всё переполошилось. Твоя продюсер смотрела на меня снисходительно, мягко улыбалась и совала в руки твоего пса для успокоения. Я закатывала глаза, перехватывала Элвиса одной рукой, а второй, дрожащей, пила горький кофе, в который забыла насыпать сахар. Вечером ты торчишь в моей квартире, ешь столовой ложкой мой очередной пирог, рецепт которого я сочинила на ходу, дёргаешь пучки трав на стене и облегчённо выдыхаешь. — Как раньше уже не будет, — заботливо предупреждаю я и, побеждая тебя в битве на ложках, отхватываю большой кусок мягкого коржа. — Я знаю, — киваешь ты, и светлый чуб падает тебе на лоб. Я оставляю алюминиевое орудие и тянусь к тебе через весь небольшой круглый стол, убираю волосы со лба, небрежно задеваю кожу. — Ёжик мне нравился больше, — запиваю поздний вредный ужин чаем и кидаю в развалившегося под ногами Элвиса резиновый мячик, который только что нащупала под собой. Пёс лениво открывает глаз, провожает игрушку взглядом и заваливается обратно. С того дня апокалипсиса прошло слишком много звёздных и бессонных ночей. Ты привык, что я верю природе, не люблю мыть посуду после кулинарных баталий и не могу спать, если вокруг меня существуют люди. Я привыкла, что ты — бесконечный трудяга, вечно вдохновлённый, а Элвис любит грызть мои махровые носки. Всё перевернулось с хлипких ног на больную голову одной зимой, когда ты сросся с кем-то ещё. Дождь за окном мелко свербит стекло. Сижу в кухне в обнимку с новыми заказами на перевод и крупные слёзы капают на плотный файл. Перед глазами — бутылка белого сухого испанского вина, а внутри всё больно жжёт. Хватаю полный бокал и оседаю на кафельный пол, широко разведя ноги. Ты где-то на свидании с очередной нимфой, а я плачу, потому что у меня не срастается с работой, а швы между нами расползаются. Совесть грызёт меня, потому что ты каждый день показываешь мне, что такое борьба. Но я опускаю руки за бокалом вина, подумываю уволиться с работы и вернуться в свою викканскую общину. Так хочется яблочного пирога Пэриш, что сводит зубы. Ты заваливаешься в мою съёмную бесцеремонно и нагло, гремишь обувью, скрипишь кожаной курткой, хрипло кашляешь — у меня подгорело мясо. Заворачиваешь в кухню и врастаешь в землю. — Снова ешь мясо с поджаркой? Прощай здоровое питание? Улыбка довольная, сам счастливый, а я бреду по лезвию ножа. Кажется, я перешла не на ту сторону. Ты плюхаешься напротив, крестишь ноги, руками обнимаешь колени и смотришь на меня бесстыдно голубыми глазами. На щеках уже пробивается пшеничная щетина, а волосы блестят от влаги. — Прощай всё, — бурчу, запиваю сказанное вином. Ты забираешь из рук бокал, ставишь вне моей досягаемости и двигаешься ближе. Длинные пальцы музыканта жгут мне голову. Большими пальцами стираешь со щёк разводы туши. Продавщица клялась, что она водостойкая. Зараза. Я поднимаю подбородок, подставляясь твоим рукам, как под пули. — Эльвира хочет мою клиентскую базу, потому что её бюро загибается, — всхлипом выдаю я. — А Карлос прилип ко мне и больше не хочет ни с кем работать. — Открой своё бюро и работать он будет только с тобой, — идею выдаёшь идиотскую. Облизываешь кончик большого пальца и продолжаешь смывать мне макияж вручную. — Водостойкая, отстань, — верчу головой, — тоже мне, нашёл бизнесвумен. — Поставь перед собой цель и работай, — нудишь над ухом таким приятным голосом, что хочется перерезать тебе глотку. Расплетаешь свои длинные ноги, тянешь меня к себе. Падаю в твои руки, лицом на белую футболку, натянутую на груди. Сплетаешь ноги и руки, оставляешь в своём коконе. — Горячая? — вспоминаю я про новую пассию. Голос от долгих рыданий походит на пароходный гудок. — Не то слово. Вижу, как ты кусаешь губу и улыбаешься. Пальцы шагают по моим рёбрам и останавливаются на боку. — У тебя тут складка, — пальцами зажимаешь кожу. Бью кулаком тебе в грудь. Смеёшься. — Переходи на отварное. Щиплю тебя за пресс, а утром готовлю шоколадные оладьи. Ты заваливаешься в мой офис всё так же нагло и как к себе домой. Я болтаю с Карлосом, закусывая приятную беседу хрустящим чуррос, когда ты распахиваешь дверь в мой кабинет, а на тебе лица нет. Киваешь Карлосу, тот всё сразу понимает. Дарит мне два поцелуя в обе щеки, жмёт тебе руку и выбегает из кабинета. Удивительно быстро для своей комплекции. Ты закрываешь дверь на ключ и сползаешь прямо по дверному полотну. — Я летел сюда ради двух вещей: тебя и неё, — голос хриплый, бесцветный. Сгибаешь левую в колене и кладёшь руку, поднимаешь потухшие глаза и смотришь куда-то ниже души. — Ты — с Карлосом, а она кувыркается с каким-то пидорасом. Клацаю челюстью, глотая все язвы и колючки по типу «а я предупреждала», и иду к тебе. — У меня самолёт через два часа, а у нас сюрприз, — разводишь руками, а глаза бешеные. Падаю рядом, подтянув узкую юбку для удобства. Зову тебя в свои руки, ты клонишься влево, устраиваешь голову на груди, руки оплетаешь вокруг талии. — А ты ведь говорила. — Тебе — бесполезно. Козерог, — жму плечами, рукой обхватываю широкие твои, а второй лезу в пшеницу волос. — Наладится. Карма та ещё сука. По телу разливается тепло. Надежда загорается где-то в тёмном уголке, но я задуваю фитиль. Иначе этот лесной пожар будет не потушить. В первый раз выводишь меня в свою тусовку синих звёзд. Я бегу к коктейлям, предупреждая, что вот сейчас накидаюсь и пусть тебе не будет стыдно. Ты общаешься с коллегами, а я с барменом, кокетливо мешая трубочкой пинаколаду. Качаешь головой — знаешь, что я пью только чистый алкоголь. Какой-то симпатичный парень тянет меня танцевать под твою песню. Подмигиваю тебе, будто отчитываюсь, принимаю приглашение, а изумрудный шлейф почти цепляется за высокий барный стул. Визави похож на Сашу Белого. На его удачу это — бандитская любовь моего детства, поэтому я так смело вверяюсь ему в медленном танце. И так не вовремя, после первого куплета, тебе в голову что-то ударяет. Ты извиняешься, забираешь меня у партнёра, крепко хватая за руку, и тянешь за собой сквозь людское море и светомузыку. В коридоре закидываю голову назад и хохочу. — Ревнуешь, — тяну я, освобождая руки от твоих пальцев. Ты шумно втягиваешь воздух сквозь сжатые зубы и так же шумно выдыхаешь. — Не лучшая партия, — пальцем тычешь в проход, а костюм сидит на тебе так классно. — Не отбирай мой хлеб. Висну на твой шее, абсолютно и нечестно трезвая, краплю щёку нежного цвета помадой. — Я гуляю сама по себе, — веду пальцем по острой скуле, — может, вообще замуж скоро выйду. Твоя рука покоится на моей спине так правильно, что замуж хочется только за тебя. Но я не разделяю твоих вкусов на женщин, поэтому не смотрю твои клипы, охраняя своё хрупкое и сто раз оцарапанное. Я не вынесу твой мудацкий характер, потому что у самой такой же. У меня не хватит сил делить тебя с работой, на которой ты живёшь и горишь так ярко, что люди слетаются на этот свет. — Будешь моей свидетельницей? — улыбаюсь, смотрю на тебя лукаво. Твоё чувство собственности задето. Ты козлишься еще ровно три удара своего сердца, а затем подставляешь щёку под новый выстрел. Ставлю клеймо принадлежности под самую скулу, губами ощущая пробивающуюся щетину и жмурюсь от удовольствия. — Ночуешь у меня, — заявляешь ты, глядя на меня сверху вниз, — не хочу с утра читать о нашем романе в одиночестве. Моя первая и, наверное, последняя беременность оказывается замершей. Отец мёртвого плода сваливает к чёрту на куличики, оставив меня с пустым чревом. На пальце тускло блестит кольцо, которое я не могу снять. Ты забираешь меня из клиники и увозишь в Питер к своим родителям, где уже собралась вся семья. В дверях нас встречает твоя сестра. Ты бережно отдаёшь меня в её руки, ставишь сумки на пол и целуешь маму. После Галки меня пытается собрать твой старший брат, бережно сжимая мои плечи. Твоя мама целует меня в щёку, прячет лицо в моих волосах, чтобы скрыть, что плачет. Твой отец смотрит на меня сквозь стёкла очков и я привычно съёживаюсь. Он кладёт мне руку на плечо, приобнимает и ведёт за собой в гостиную, где уже накрыт стол. Звон вилок и скрежет ножа прерывает мой надсадный голос. — Серёга хотел на мне жениться, — говорю я, отправляя в рот салат. Упомянутый Серёга давится. Тётушка Надежда хлопает его по спине. — Какой Серёга? — уточняешь ты, а Галка неожиданно хихикает. Очень несолидно для оперной певицы. — Владимирович, — отвечает твой отец, откладывая вилку в сторону. Пальцы сжимают стакан с вишнёвым компотом, а бедный Серёга всё ещё кашляет. — А чего не вышла? — продолжаешь тупить и жевать баклажаны. Жму плечами. — Я думала, он пошутил. Напряжение спадает. Все выдыхают, делают лица проще и усаживаются удобнее. Ужин проходит хорошо. Я ложусь в гостевой. Ты накрываешь меня стёганым одеялом, а я хватаюсь за твои пальцы, прошивая тебя током. Оборачиваешься. В полутьме профиль кажется идеальным. С тобой как по ножу. — А если бы я вышла за Серёгу, — говорю из-под одеяла тихим голосом. — Я бы не простил, — отвечаешь серьёзно. На лице играют желваки. Ты сжимаешь пальцы крючьями, моя ладонь безвольно виснет в воздухе. Замираем так, кажется, вечности на три. Ты отворачиваешься, и я прямо слышу, как щёлкает твоя челюсть. Прямишь пальцы, обходишь большую кровать и устраиваешься за моей спиной. Рука ползёт по телу, замирает крепким засовом. — Я тебя держу, — шепчешь в ухо, а мой скелет осыпается, — ты только не отпускай руки. Через неделю мне звонит взволнованная Галка и сообщает, что ты нашёл несостоявшегося отца в Финляндии и объяснил, что такое карма, вручную. В стену летит тарелка из моего любимого чёрного стекла. — Потому что это цирк! — я ору, что есть силы. — Они будут улыбаться тебе в лицо, а за глаза поливать дерьмом. Пятнадцать баб на одного тебя это змеюшник! Раскрой глаза! За тарелкой следует чашка. Ты не рассчитываешь силу и осколок отлетает в мою сторону. Успеваю отскочить. — Там все подчиняются правилам, а ты вечно на них кладёшь! — С правилами я разберусь сам, как и со змеюшником! Орёшь сильнее, чем я. Бесишься больше, потому что я далеко зашла. — Ты ревнуешь? — задаешь идиотский вопрос, хватая со стола креманку. — Ты гуляешь сам по себе, а потом твои раны зализываю я! Крашеные рыжие волосы лезут в глаза. Щёки пылают, руки дрожат, как в ломке. — Поедешь со мной, — тычешь пальцем мне в грудину, распарываешь кожу, ломаешь кости надвое. — Пошёл нахер! — посылаю звонко и без сожаления. — Всё это шоу закончится бутылкой водки без закуски, а я водку не пью. Твои женщины мне никогда не нравились и это было взаимно. Но эту охоту на ведьм с пятнадцатью инквизиторами мне не пережить. Креманка летит в стену, а ты вовремя тянешь меня на себя, больно хватая за руку. — Ты будешь нужна мне там, — объясняешь терпеливо, пытаешься держать гнев в узде. Брыкаюсь. Сдавливаешь тиски. Я опускаю глаза, качаю головой. Где этот чёртов портной, что пришил меня к тебе мириады сердечных ударов назад? На проекте ты подкладываешь мне свинью. Берёшь и влюбляешься с первого взгляда. Я падаю на лезвие ножа, по которому шла, вспарывая себе брюхо. Ты приводишь первую претендентку к своим родителям, а Галка крепко держит меня за руку. Твой отец привычно сверлит меня через стёкла очков, и сегодня я впервые забываю поёжиться. Сижу напротив первой фаворитки и жую курицу. Мне попадается её окорочок, который значительно проигрывает окорочку твой мамы. Первый ужин проходит спокойно. И я, целая и живая, приветливо обнимаю её на прощание. Ты обнимаешь меня последней. — Готовь бутылку, — шепчу тебе на ухо. Щиплешь меня за поясницу, я тихо ойкаю. Ты ведь знаешь, я всегда права. Взрываюсь на последнем ужине. Сидеть напротив третьей претендентки не хватает сил. — Тётушка, я на грани, — едва слышно шепчу твоей маме, пока ты воркуешь с другой. — Потерпи ради него, — просит она, оглаживая меня по щеке. Галка колет укоризненным взглядом. Прячу лицо в ладони и шумно втягиваю воздух. — Он всё равно никого не выберет, — бурчу под нос, собираюсь с силами и поднимаюсь. — Ужин был замечательный, спасибо, но мне пора. Извините. Твой папа качает головой. Да-да, я всё-таки не выдержала. Галка тянет руку, но сквозь пальцы проходит лишь ткань платья. Ты целуешь руку даме и идёшь за мной. Ловишь где-то в коридоре. Я ударяюсь спиной о стену, а ты упираешься в неё рукой на уровне моих глаз. — Хватит устраивать концерт, — шипишь мне прямо в ухо. Меня прошибает лихорадка. — Ты сам устроил цирк, — шиплю в ответ. — Они все тебя дурят. А ты не видишь! — Может, мне просто страшно? Кладёшь руку на талию и она сидит влитая, будто тут и была. Кончиком носа ведёшь по моей щеке, дышишь шумно, обжигаешь кожу. Лихорадка набирает силу. Цепляюсь за руку, смотрю исподлобья раненой рысью. Губами касаешься щеки. Трепетно, спрашиваешь разрешения. Клеймишь пошагово, доходишь до губ. Стоим нос к носу, а швы всё крепче. Наклоняешься и целуешь. Рука ползёт по спине, тянешь к себе. Меня просто нет. Я теряюсь где-то в ритме твоего сердца. Тело ноет и ломит. Ты разрываешь поцелуй, смотришь в глаза так пристально и пронзительно, что земля уходит из-под ног. — Ты просто дурак, — выдыхаю тебе в губы и позорно сбегаю с места преступления. Проходит пару лет. У преступления истекает срок давности. Провожаю тебя в город ангелов, а сама лечу с жаркие страны. Нам нужны ножницы, чтобы исправить там, где напортачил горе-портной. Но все попытки венчаются круглым ничем. Я остаюсь под солнцем, учусь жить по луне и верить духам. Я остаюсь на лезвии ножа, которое, увы, нас не в силах разделить.