Дом под соснами

Здесь неба почти не видно, оно растворяется за раскидистой зеленью сосновых лап, лишь изредка подглядывая в узкие просветы между ветвями. Внизу стоит легкий полумрак и прохлада даже в самый жаркий день, и воздух пахнет как-то по-особенному: сладковатой смесью смолы, хвои, травы и лесных цветов, легко дышать. Дом стоит у самого края леса: небольшой, двухэтажный, манящий светом в окнах первого этажа… Только вот добраться до него никак не выходит. Женщина устало приваливается к шершавому стволу дерева, колени все-таки подкашиваются, и она медленно сползает на сухую, усыпанную плотным ковром опавших иголок землю. Она пыталась идти и пыталась бежать. Голова кружится, в висках пульсирует кровь, а сердце глухо, рвано бьется в грудной клетке, дыхание застревает где-то на пути из легких. Давит тоска, смешанная с отчаянием и глухой, тупой болью под ребрами. Вокруг нее смыкается вязкая, неестественная тишина: ни крика птиц, ни шелеста ветвей под легким колебанием ветра, ни насекомых, ничего. Тишина здесь абсолютная, сминающая, такая, что в горле непроизвольно начинает свербеть собственный крик, рваться наружу, чтобы только услышать хоть что-нибудь, понять, что еще может. И она кричит… И резко просыпается с остатками собственного крика на губах. Вокруг все тот же гостиничный номер: кремовые стены, картины с морскими пейзажами – репродукции Тернера и Айвазовского. Темно-коричневые плотные шторы закрывают окно и дверь на балкон. Белое прохладное постельное белье, светло-бежевое, в тон стен, покрывало комком валяется на песочном ковролине. Низко гудит работающий кондиционер. Тело кажется чужим, одеревеневшим и неповоротливым. Арбенина медленно, будто с трудом разжимает кулаки, стискивающие простынь, пальцы онемели и слушаются плохо. Потом осторожно садится, в ушах шум, мысли вязнут в какой-то непролазной трясине в голове, и тянется к тумбочке за телефоном – на дисплее пять тридцать утра. Прошло почти четыре часа, персональный рекорд по сну за последние… Женщина кривится, она давно перестала считать, сколько лет уже как породнилась с бессонницей… с две тысячи второго, кажется. Трет ладонью лицо, чуть давит пальцами на глаза – все, больше не уснуть. Ноги ватные, но она все-таки поднимается и, опираясь рукой на стену, выходит на балкон. Эта тяжелая усталость, уже впитавшаяся в кости, тоже ее теперешний верный спутник. До рассвета пара часов, внизу горят фонари, освещая небольшой парк у отеля, дальше извивающуюся змеей дорогу, захватывая желтыми пятнами куски пляжа, после взгляд упирается в стену черноты, где небо сталкивается с морем и вместе уходит за горизонт. Здесь воздух пахнет солью и какими-то цветами, здесь шепчется ветер и шелестит вода, вальяжно набегая на песчаный берег. Здесь… Арбенина медленно выдыхает и дрожащей рукой тянется к сигаретам и четкам, оставленным на деревянном балконном столике. Тяжело опускается в плетеное кресло. Здесь реальность, которая ей особо и не нужна. Этот сон снился ей, кажется, всегда, еще с самого детства, только раньше все было иначе. Нет, были сосны, был этот дом и была звенящая тишина… только вот ощущение были иными. Раньше –дом манил обещанием уюта, покоя и тепла. Раньше Диана могла приблизиться к крыльцу, подняться по ступеням, зайти внутрь, правда, никогда не удавалось. Но просто стоять, облокотившись на деревянные резные перила, было достаточно, чтобы понять – она там, где должна быть… Она дома. Почувствовать какое-то абсолютное счастье и радость. Изнутри слышался детский смех, нежный женский голос и скрипка. Раньше… Арбенина отчетливо помнит, как всегда говорила Светке, когда они уезжали на залив и часами бродили в окрестном сосновом бору: – Мы будем жить в доме под соснами… Сурганова смеялась в ответ: – В доме под соснами? Я думала, ты захочешь жить на каком-нибудь сумасшедше высоком этаже, чтобы ближе к звездам… – Зачем мне звезды? – тогда Диана заглядывала в серые, затягивающие подобно бездонным омутам глаза. – У меня есть ты, – тогда ей не нужны были звезды. Арбенина вдавливает окурок в пепельницу и начинает перебирать четки, вглядываясь в еще темный горизонт. Это Светлана живет в доме под соснами. А она… Она и не живет, просто существует: между загородным домом, городской квартирой – да, на тридцатом этаже, – гостиничными номерами, сливающимися в единое, купе в поездах, самолетами, машинами, только чтобы не останавливаться ни на минуту. Она думала, с рождением детей все изменится – тоска отступит, пустота внутри заполнится, станет легче дышать. Не стало. Только пустота… нет, не рассосалась, стала чуть тоньше, возможно, а тоска только усилилась, и с каждой бессонной ночью, сминала и выворачивала наизнанку. И давить рвущийся наружу отчаянный вой с каждым разом становилось все труднее. И сон этот, забытый и далекий, не повторялся уже много лет: в пьяном угаре или снотворном ступоре сны ведь не снятся. Почему он вернулся здесь и сейчас? Ответа у Дианы не находится, мысли до первой дозы кофеина привычно путаются и стопорятся. Она заказывает завтрак в номер: тосты, омлет и спасительный кофе. Черный, крепкий, после двух чашек думать становится вроде бы легче – если сон вернулся, пусть даже так, может, это знак? Может, она сможет вернуться? На доли секунды внутри зарождается теплота, но холод, слишком давний, застарелый, пожирает ее так же быстро. Небо медленно светлеет у самой воды, окрашивается лиловым и темно-оранжевым, неспешно показывается пылающий диск солнца. – Доброе утро, Страна, – невесело усмехается Арбенина, в приветствии приподнимая чашку. В восемь звонит Лариса. – Выспалась? – бодрый голос директора режет слух, отдается глухим раздражением в мозгу. Женщина проглатывает остатки уже холодного кофе, недовольно морщится от вязкой горечи. – Как всегда, как всегда, – сухо отвечает она, но Пальцева привычно игнорирует тон, раскладывая график на день. Сьемки в этот раз даются легко. Все проходит быстро, получается с ходу. Арбенина с легкостью переключается на работу, загружает мозг под завязку – бешенный ритм привычен, только в нем она и выживает. Накрывает позже – вырвавшись из их немаленькой компании, засевшей в баре отеля, и добравшись до пустого пляжа, она понимает: возвращаться в Москву сейчас просто нет сил – не вывезет, сорвется. Лучше задержаться на пару дней, побродить в одиночестве по Лиссабону, возможно, прокатиться по окрестностям, встретить рассвет на пустынном пляже, сидя у самой кромки воды, почувствовать, как еще холодное море облизывает ступни. Закрыть глаза и представить, что она рядом… Женщина невесело усмехается и опускается на прохладный шезлонг. Представлять – это все, что ей остается. Представлять – все что она делает последние годы. Она выдохлась, тело до краев наполняет тягучая, вязкая усталость, и бороться с ней с каждым разом все труднее и труднее. Что она будет делать, когда усталость дойдет до критической точки? Над головой насыщенное темно-синее небо с брызгами звезд. Море совсем близко, вздыхает, шелестит, манит. Как же хочется лечь и просто уснуть… Прописанное снотворное давно уже плохо помогает, да и после него в голове совсем бесформенная вата. Хочется вернуться к дому под соснами, но, как когда-то давно, вбежать на крыльцо, услышать детский смех и нежные звуки скрипки… – Ты в порядке? – голос директора бесцеремонно выдергивает обратно в реальность. – В полном. Думаю, зависнуть здесь еще на пару дней. Может, даже отосплюсь... Пальцева что-то неопределенно хмыкает, смотрит с нескрываемым скепсисом: – Запишу тебя к врачу по приезду. – К очередному? – с кривой усмешкой интересуется женщина, чуть повернув голову и глядя на Ларису снизу вверх под каким-то косым углом. Пальцева тоже долго задумчиво всматривается в темноту, а потом как-то странно дергает плечом и тихо произносит: – После таблеток ты маловменяемая по утрам, без таблеток ты почти не спишь и становишься совсем невменяемой. Ну, хоть в запой уже не уходишь с такой частотой, как раньше. – Замкнутый круг, хер ли, – мрачно усмехается Арбенина. Лариса поворачивается к ней, долго и как-то странно смотрит, будто собирается что-то сказать, соображает стоит ли, но в итоге просто разворачивается в сторону отеля. А Арбенина снова распластывается на шезлонге и закрывает глаза. «Мы будем жить в доме под соснами, Светик…» отчетливо звучит в голове ее собственный голос. – Как ты живешь в доме под соснами, Светик? – море отвечает шелестом легких волн.

***

Город горит весной, раскрашенный в бесконечное множество ярких оттенков, от лесного зеленого до фалунского красного, как говорят дизайнеры. Солнце обжигает почти по-летнему, и в лабиринтах узких улочек меж каменных домов уже начинает скапливаться жар. После многочасового пешего марафона пот струится по спине, пропитывая белую хлопковую рубашку под кожаным пиджаком, собирается на лбу и заливает глаза. Арбенина на гудящих ногах добирается до ближайшего рыбного ресторана с видом на живописную бухту и приземляется за первый свободный столик. Заказав пасту с морепродуктами и бутылку белого вина, она с наслаждением откидывается на спинку стула, позволяя физической вязкой усталости растечься по конечностям. Над головой растянутое полотно прозрачной небесно-голубой акварели, далеко за горизонтом соединяющееся с чуть более насыщенного цвета морем. Хочется раствориться в этой манящей обещанием успокоения бесконечности. Диана щурится под слепящим солнцем, от которого не спасают ни темные очки, ни бейсболка, и все равно не может отвести глаз. Она вздрагивает от неожиданности, когда на стол внезапно падает тень и кто-то резко сжимает запястье. Опешив, она быстро переводит взгляд на маленькую сухонькую старушку, полностью закутанную в черное одеяние – при таком-то солнце. Белесые, будто выцветшие глаза заглядывают прямо в душу. – Загнанных лошадей стреляют, – звучит сиплый голос, и Арбениной с трудом удается разобрать слова из-за сильнейшего акцента. – Ты давно загнанная лошадь, хотя от себя не убежать, как ни старайся. И ты не убежишь. Немного осталось, и выдохнешься. Совсем. И так не живешь, существуешь, по инерции, по привычке. Да и не хочешь жить. Думаешь, зачем такая жизнь? Успокоение тебя манит, вот и шагнешь скоро к нему. Хочешь ведь? Во рту пересыхает, дыхание застревает где-то в бронхах, сердце судорожно долбит о ребра. Диана чувствует, как тело прошибает ледяной липкий пот. Да, она ведь и правда хочет… Эта мысль острой занозой уже очень-очень давно застряла в глубине мозга и шевелится временами: во время очередного запоя или на четвертые сутки без сна. Арбенина тогда жмурится, воспроизводя под плотно закрытыми веками улыбающиеся мордашки Мартемок, растрепанных и задорно смеющихся, и внезапно образ Светы – такой, как она запомнила ее навсегда: в бесформенных спортивных штанах, футболке с дурацким принтом, взъерошенным ежиком еще светло-русых волос, с блестящими смешинками в серых глазах и нежной улыбкой на тонких губах. – Немного осталось, – жестко усмехается старуха. – Ты потерялась, Диана… – Арбенину начинает трясти сильнее, глаза расширяются, когда она слышит свое имя. – И главное потеряла. А времени вернуть очень мало. Можно не успеть, больше не приблизиться к дому под соснами… – припечатывает незнакомка и разжимает узловатые кривые пальцы, разворачивается и бредет прочь. У Дианы руки трясутся как у запойной, когда она тянется к бокалу и почти роняет его, расплескивает вино, прежде чем все-таки подносит к губам и залпом выпивает. У нее нет сомнений, что то, главное, она потеряла. Она ведь всегда это знала, но не хотела признавать. Пора простить ее, себя. Пора вернуть и вернуться. Если получится… Если примет, конечно. Весеннее тепло Португалии сменяется неожиданно дождливой Москвой, вечно недовольной, ворчливой и раздраженной. Машина намертво увязает в пробке, как только выползает с парковки Шереметьево. Арбенина тихо матерится себе под нос, тянется к радио, бездумно щелкает станции, пока пальцы не замирают. Салон наполняют до боли знакомые мелодия и голос. – Под каштановым побегом… В переплетах Мураками… – тихо выдыхает женщина в унисон и отворачивается к окну, игнорируя шокированный взгляд, брошенный в ее сторону Пальцевой. Накатывает тупое безразличие. В самолете и до она прокручивала в голове все возможные варианты: позвонить, написать, просто приехать, – и безжалостно отметала каждый из них. Когда «Аэробус» начал заход на посадку в Шереметьево, у Арбениной не осталось сомнений: бесполезно. Слишком много лет между ними, пропитанных обидами, злостью, болью и молчанием. Бессмысленно. Да и глупо надеяться, что Сурганова еще хотя бы изредка вспоминает о ней. Это для нее Светка была всем, да что уж там – есть и будет. Диана всегда это знала, и тогда резала по живому, оставляя своей скрипачке сердце и душу, а себе только пустоту и клиническое одиночество. – Закинь меня в городскую квартиру, – тихо просит Арбенина, продолжая рассматривать в грязных разводах и брызгах стекло и уж слишком, до противного, чистую «Камри», стоящую рядом, словно только что с автомойки. Салон укутан плотным белым дымом, водила курит вейп, и кажется, будто горит. И Диана, вспомнив, что Лариса всегда держит неприкосновенную пачку сигарет в бардачке, тянется к нему. – У нас концерт через три дня, и я твоей матери сказала, что привезу тебя домой. – Разберусь. – Арбенина, давай без запоя, я задолбалась… – Без. Тебя. Разберусь. – чеканя каждое слово, зло отрезает женщина и демонстративно закуривает. Лариса кривится, но молчит весь оставшийся путь. Квартира встречает духотой и тишиной. В холодильнике пусто: только кусок заветренного сыра да несколько яиц. Хорошо, после самолета нет голода. Диана забирает из бара ополовиненную ранее бутылку виски, стакан и отправляется на балкон. Дождь усиливается, крупные капли громко стучат по карнизу, расплываются потеками по стеклам. Арбенина наливает себе на три пальца и устраивается в кресле, закинув ноги на стоящий рядом низкий столик. Бесполезно. Но женщина решила одно – она подарит Сургановой скрипку. Ведь если не лгать себе – купила именно для нее. После того концерта в Одессе у нее был целый день. Скинув с хвоста Ларису, Диана отправилась гулять. Пешие прогулки всегда неплохо прочищали мозги. Многочасовые плутания с наушниками в ушах и тягучим голосом LP по хитросплетениям улиц привели ее в итоге на небольшой блошиный рынок недалеко от Одесского порта. А там между рядами кривых и покосившихся лотков она сразу заприметила эту высокую худющую старушку с белоснежными кудряшками. Уж слишком та выделялась среди других, типично полных одесских торговок. Подгоняемая каким-то странным любопытством и нетерпением, спешно маневрируя между людьми, Арбенина приблизилась и застыла, увидев скрипку – насыщенно темно-коричневую, с бордовым отливом, лежащую на выцветшем бархате в старом кофре потертой и исцарапанной кожи. Скрипка чем-то неуловимо напоминала ту простенькую, но горячо любимую Светой скрипку, разбитую Дианой в пылу ссоры много лет назад. Старушка хотела за инструмент какие-то смешные деньги, хотя, по ее словам, прадед-казак привез ту из Парижа. Скрипка пережила Первую Мировую, революцию, Великую Отечественную и по-прежнему прекрасно звучала. Хозяйка аккуратно взяла инструмент неуверенными руками и пристроила на плече. Даже несмотря на шум и гомон улицы, простенькая мелодия прозвучала восхитительно, Арбенина вцепилась пальцами в прилавок и с трудом сглотнула, внутри все болезненно сжалось. Слышать скрипку до сих пор было ей тяжело. Старушка поведала, что в семье после нее музыкантов не было, надеялась, что внучка пойдет по ее стопам, но… Никого не осталось, все погибли в авиакатастрофе год назад. Почему она пришла продавать скрипку сюда, на маленький рынок, а не обратилась к антикварам, Диана не понимала, но спрашивать не стала. Просто выгребла из кошелька всю наличку: гривны, рубли, доллары – и отдала. Отнести скрипку на небольшую реставрацию, а заодно уточнить возраст, Арбенина смогла только через несколько месяцев, когда закончился очередной концертный тур. Из мастерской позвонили спустя всего пару часов, она только успела добраться до студии и вытребовать себе кофе – голос реставратора-антиквара звучал крайне возбужденно: под вторичным слоем относительно новой краски, около ста лет, не больше, обнаружилось клеймо. – Оригинальный Страдивари? – ошалело выдохнула Арбенина и медленно осела на диван под вопросительные взгляды присутствующих музыкантов. – Это, блядь, прикол такой? Я купила ее на блошином рынке в Одессе… Хорошо, сейчас подъеду, – залпом проглотив горчащий напиток, она гаркнула: – Запись отменяется. После реставрации, официальной оценки и страховки скрипка отправилась на хранение в банковскую ячейку – держать дома или в студии такой инструмент Арбенина не решилась, а тут же поступившее предложение продать коллекционерам отмела сразу. Диана проглатывает остатки виски и тянется к бутылке. Она не будет ждать осени и дня рождения Сургановой, нет смысла тянуть. «Недолго осталось» – звучит в голове скрипучий голос старухи. Она выяснит, когда Светлана точно будет в Питере, метнется в Северную Столицу, а там уже вызовет курьера, потребует доставку лично в руки без указания отправителя. Осуществить задуманное, правда, удается только через месяц – график был слишком плотным по ее же инициативе. В Питере обыденно мокро и промозгло, лето затерялось на подступах, и Северная Столица действительно ощущается северной. Мерзкий ветер то и дело норовит залезть под кожаную куртку, и не спасают ни водолазка из тонкой шерсти, ни предусмотрительно прихваченный в последний момент шарф. Диана встречает курьера в баре гостиницы, добивая второй стакан виски, несмотря на одиннадцать утра. Парнишка лет двадцати в красной толстовке и фирменном жилете смотрит на нее с опаской и трепетом. – Лично в руки, – несколько раз повторяет она, достает несколько сложенных вдвое крупных купюр, держит их между указательным и средним пальцем. – Считай, это твой бонус, если все сделаешь быстро, правильно и притащишь свою тощую задницу сюда с отчетом. Ок? Он судорожно кивает и резко сгребает со стола объемную коробку. – Поаккуратнее только! – рявкает женщина напоследок. После дни тянутся невыносимо медленно, время будто залипает в клее и не хочет идти вперед, Арбенина убеждает себя, что ничего не ждет, на самом деле. Да и чего ждать? Благодарности? Удивленного восторга? Как Сурганова могла бы догадаться? Почувствовать? Ну, да, какой еще дебил мог подарить ей скрипку, оцененную в шесть миллионов евро? Должно быть, в списке возможных кандидатов Дианы даже нет. Разбирает сухой мрачный смех от собственных идиотских мечтаний – что Света могла понять, конечно, поняла… Диана впервые после рождения детей забивает лето плотным графиком, не оставляя себе времени продохнуть. Работа, работа – чтобы не думать. Только добраться до квартиры, пожелать двойняшкам по телефону доброй ночи, закинуться таблетками и тут же отрубиться. Сложно становится даже в короткие выходные – и чтобы все так же не думать, она полностью оккупирует время детьми, те радуются поначалу, а потом… Первой сдается Марта, чуть позже не выдерживает и более общительный и мягкий Артем. И когда она приезжает в одну из пятниц, они робко просятся остаться у бабушки. Арбенина изображает на лице теплую, понимающую улыбку, треплет малышню по голове, игнорирует напряженный внимательный взгляд матери. – Диан… – Не надо, – отрезает она слабую попытку той на какой-то разговор. – Все хорошо. В загородном доме туго со спиртным, находится только пара бутылок кагора да настойка золотого корня на спирту. Женщина делает себе мысленную зарубку затариться чем-нибудь вменяемым, забирает вино и отправляется к себе наверх, в комнату под самой крышей. В огромных мансардных окнах – окрашенное темно-розовым и серо-голубым небо, с проступающими в глубине точками звезд. Арбенина растягивается прямо на паркете с вином и телефоном. И почти сразу же ловит в «Инстаграме» ролик, где Света играет скрипке. Ее пальцы контрастно бледные на фоне темного дерева инструмента, сосредоточенное лицо, закрытые глаза, она полностью там – в звучании скрипки. А тому, кто снимал, хочется оборвать руки – картинка безбожно дрожит, кренится в сторону. Но это все не имеет значения – главное музыка, которую не портит, а наоборот как-то странно дополняет шипяще искаженная передача смартфона. А сама мелодия… Арбенина зависает – она невозможно красива, нежна, в ней невероятным образом сплетаются щемящая тоска и легкая светлая грусть, со всполохами тепла и надежды. Она обволакивает сознание, заполняет до краев сердце, пропитывает душу – острым желанием жить, любить. Дарит чувство легкости и полета. Диана закрывает глаза. Под видео не одна тысяча лайков, сотни комментариев – и все равно она позволяет себе слабость веры – Сурганова играет для нее одной.

***

Дом становится дальше. Она отчетливо понимает это и принимает с каким-то равнодушием и обреченностью. Теперь она видит только проглядывающий силуэт среди массивных стволов деревьев. Лес тоже будто бы становится гуще. Тяжело женщина опускается на усыпанную ковром иголок землю. Горло изнутри царапает какой-то истеричный, дикий, неуместный смех. Все. Ей уже не дойти… Арбенина просыпается на влажном смятом постельном белье. Тело ноет, в ушах отвратительный шум. На ватных, плохо слушающихся ногах она подходит к окну – Москва внизу также мучается бессонницей, раскрашенная уличными огнями и залитая дождем. Четыре часа утра, а легла она в два, можно идти варить кофе, больше не уснуть. Женщина невесело усмехается и, забрав с тумбочки телефон, медленно бредет на кухню. Афиша концерта Сургановой в Москве вываливается сразу, стоит только открыть браузер. Шальная мысль простреливает навылет, она не думает, на автопилоте покупает билет. И долго тупо пялится на подтверждение покупки в почтовом ящике, не замечая, как сбегает кофе и расползается отвратительным пятном по варочной керамической поверхности. Тихо выматеревшись, женщина сливает остатки в чашку и отправляется рисовать – дом под соснами на холсте рождается сам, яркий, манящий и недосягаемый. «Мы будем жить в доме под соснами…» Темные очки, натянутый на глаза капюшон худи, она выжидает в машине, припаркованной на другой стороне дороги, рассматривая подтягивающуюся к клубу публику. Процентов восемьдесят – с букетами разной степени желтизны. Должно быть, поклонники Сурика сегодня сделали выручку окрестным цветочным магазинам, раскупив всю флору всех оттенков желтого. Сама Арбенина предпочла купить огромный букет желтых тюльпанов заранее, и сейчас они спокойно лежали на заднем сидении вместе с упакованной в коричневую плотную бумагу картиной. Она заходит в клуб в числе последних, когда взмыленный парень на контроле на автомате рвет билет, мазнув по ее лицу бессмысленным взглядом. Из зала уже доносятся нетерпеливые овации и гремит музыка. Арбенина держится подальше от фан-зоны, среди более цивильной и случайно забредшей публики. Взгляд прикован к скромной уютной сцене – да, это совершенно точно Светкин зал, небольшой, аккуратный, с хорошей акустикой. Сурганова появляется на сцене в темно-сером платье, кожаной куртке и неизменных темных очках. Арбенина проходится жадным взглядом по такой чертовски знакомой фигуре, слегка подвисает на коленках. Как давно она не видела ее вживую, не на фотографиях и видео в сети, а вот так… близко, и разделяющие зрительницу и сцену метры совсем не имеют значения. Программа состоит из старых и новых песен, и все время Диана не может оторвать жадного взгляда, не замечает, как, будто притягиваемая магнитом, приближается к сцене. Приходит в себя, когда почти упирается в людскую стену. Сурганова расплескивает вокруг себя совершенно сумасшедшую теплую яркую энергию. Арбенина чувствует ее кожей, сердцем, душой. Ей хочется впитать ее в себя как можно больше, чтобы можно было хоть ненадолго заполнить эту пустоту внутри и одиночество, чтобы стало чуть легче дышать. Чтобы можно было тянуть дальше. Она закрывает глаза и беззвучно одними губами произносит: – Светка… – Сейчас… – музыканты стихают мгновенно, а сама Сурганова скрывается где-то сбоку, и возвращается со скрипкой. – Я хотела бы сыграть новую композицию… – она держит инструмент аккуратно, почти нежно. – Написанную для той, кто подарил мне эту скрипку… «Той…» – врезается в сознание, Арбенина широко распахивает глаза. «Той…» Она поняла… И тут же осаживает сама себя: нет, скорее, просто оговорилась. Вот так рядом – та сумасшедшая мелодия звучит еще изысканнее, еще прекраснее. Так что когда она стихает и зал просто взрывается бурными аплодисментами и криками. Диана нагло протискивается к сцене и протягивает букет и сверток с картиной. Сурганова узнает ее не сразу, только когда присаживается на край – и тут же застывает. – Думаешь, глюки? – усмехается Арбенина. – Нет... А женщина так и не двигается, пауза затягивается, в недоумении начинают коситься в сторону своей солистки музыканты, среди фанатов вокруг тоже поднимается ропот. – Возьми цветы, Свет, и вот... – первой не выдержав повисшего напряжения, Диана почти впихивает в руки все еще пребывающей в какой-то прострации женщины подарки и быстро отступает в сторону, тут же смешиваясь с толпой. Она чувствует, как, все-таки очнувшись, Светлана шарит взглядом по тонущему в полумраке залу, но не находит. Арбенина снова мигрирует назад, к входу, и подпирает стенку до самого конца. Выскальзывает одной из первых, не дожидаясь выхода на бис. На улице льет… Кажется, в этом году Белокаменная категорично хочет сравняться с Питером по количеству дождливых дней. Мелкие противные капли заливают очки и быстро напитывают влагой худи. Кончики пальцев все еще жжет и покалывает от мимолетного прикосновения к Светиной руке. Арбенина не замечает, как по лицу расползается безумно счастливая улыбка. Она шагает на пешеходный переход, даже не глянув по сторонам. Не слышит, не замечает приближения машины. Удар и резкая боль пронизывает все тело тысячей спиц. «Старуха была права… – проносится в голове: – Времени и вправду не осталось…» Грязное, сине-серое небо, дождь, чьи-то крики очень далеко. «Какая же она была сегодня красивая на этой сцене… и эти коленки…» Темнота. Позже будут сосны и дом, к которому внезапно она сможет приблизиться. Диана будет сидеть на крыльце с гитарой, рядом с ней чашка дымящегося, ароматного свежесваренного кофе и темно-синяя пепельница с рисунком слона на дне. Позади в доме о чем-то привычно будут спорить Мартемки. Сурганова присядет рядом, с огромной кружкой зеленого чая. – Мне надо было сдохнуть, чтобы вновь быть с тобой? – глухо усмехнется Арбенина, а Света... В ее вздохе будет слышаться примесь грусти и усталости. – Ты всегда могла быть со мной, ты просто не хотела. В себя женщина приходит уже в больнице, под ровное гудение медицинского оборудования. Веки тяжелые, она моргает несколько раз, прежде чем палата приходит в фокус – белые стены, за окном серое дождливое утро, или день. Горло саднит, давит дикий сушняк; онемевшее тяжелое тело насквозь пропитано глухой ноющей болью. Она дергается вперед в попытке сесть или просто приподняться – и тут же со стоном падает назад от прошедшего по нервным окончаниям импульса боли. Вторая попытка – осторожнее, медленнее. Арбенина аккуратно приподнимается на локтях, и взгляд тут же цепляется за собственную серовато-бледную правую ногу на вытяжке – и взъерошенную макушку, не узнать которую просто невозможно. Сурганова дремлет, опустив голову на левое бедро и обхватив голень рукой через одеяло. Неуверенно женщина тянется к ней и касается коротких пепельных волос. Ей кажется после наркоза? – Свет… – тихо зовет она, – Светик… Спящая вздрагивает и резко выпрямляется. – Дин, – выдыхает она и тут же насмешливо, но с откровенным облегчением, добавляет: – Неужели Диана Сергеевна соизволила вернуться в мир живых, – только в глазах читается закостенелый страх, отчего они кажутся непривычно темными. – Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она и чуть сжимает голеностоп. – Хорошо… – Арбенина снова тянется к ней, и в этот раз Сурганова ловит ее руку своей. – Так хорошо… – тихо повторяет она. – Это обезболивающее, – улыбается женщина и мгновенно становится серьезной: – Тебе досталось… – Да и пусть… Света… ты здесь… – собственный голос звучит странно. – Светуль, а ты сыграешь со мной на юбилее? Только ты… Только ты… Сурганова удивленно вскидывает брови, а потом тихо нежно смеется. – Сыграю, Дин, сыграю… Накрывает такая эйфория, что да, это действительно должно быть обезболивающее. Арбенина тянет женщину к себе, и та, вздохнув, послушно придвигает стул ближе. Задумчиво рисует круги большим пальцем на тыльной стороне ладони скрипачки, проходится взглядом по телу. Уже не платье – широкие черные штаны, черный тонкий джемпер, сверху небрежно накинут белый халат. Потом замирает на лице – отпечатавшаяся бледность, отчетливо контрастирующая с синевой под глазами, сильнее обозначившиеся морщины вокруг глаз и губ. И все равно Арбениной кажется – Сурганова никогда не была красивее. Под этим пристальным неожиданным вниманием становится неуютно, но Светлана послушно терпит. Только спустя подзатянувшиеся тягучие минуты тишины все-таки спрашивает: – Дин, что ты делаешь? – Тише, – шикает Арбенина, – я тебя заново запоминаю. И Сурганова снова лишь тихо смеется.