Акриловые краски

Саймон сидел на краю крыши и наблюдал за огнями города. Любил сюда приходить не просто так: подобные высоты напоминали ему о том роковом дне, когда Маркус доказал ему свою преданность, сохранил ему жизнь, даже ставя на кон благосостояние всего Иерихона, посмотрел так, будто жизнь Саймона стоила всего, что у него когда-либо было. Конечно, после этого Саймону пришлось пройти через череду испытаний, чтобы остаться незамеченным, но всё это уже далеко в прошлом. Важнее сейчас было то, что впереди их ждало будущее, в котором людям ещё предстояло принять их. Даже революция не могла повлиять на всех и каждого. Саймон прикрыл глаза, чувствуя, как голубая кровь обогащает происходящие в нём процессы в самых важных компонентах. Я мыслю — значит существую.* Эту фразу любил повторять Маркус, когда кто-то из их соратников сомневался в правдивости его слов. Ощущение чужих рук на собственных плечах в переносном смысле согревало, ибо в буквальном смысле андроиды модели Саймона были невосприимчивы к холоду. — Ты прервал ход моих размышлений, — пожаловался Саймон, не открывая глаз. А руки так и не убрал, позволяя себе нежиться в них. — Я знал, что найду тебя здесь. Они сидели в тишине добрых пять минут. Обычно, даже вечера были заняты настолько, что не было времени для таких приятных мелочей. Всё же, работы после революции был непочатый край. Но сейчас имелась удивительная возможность расслабиться и подумать о чём-то нелепом, человеческом. — Чем займёмся сегодня? — спросил Саймон, приоткрыв глаза и встретившись взглядом с Маркусом. — Не поможешь мне с картинами? Саймон и раньше позировал Маркусу для его творчества, но просьба раздеться полностью была чем-то новым. Будь у него настоящее дыхание, он бы его обязательно затаил только от одного вида, как Маркус водит по нему взглядом, прикидывая себе своеобразные образы в голове, которые хотел отобразить на холсте. Уже через секунду вокруг него была куча открытых баночек с акриловыми красками. Обычно, Маркус справлялся с этой работой за пару минут, однако сейчас он почему-то медлил. — Что-то не так? Маркус не отвечал. Он смотрел то на холст, то на Саймона, которому с каждой секундой становилось ещё более неловко. Затем он бросил рисовать, подошёл к Саймону вместе с кисточкой с голубой краской и начал водить ею по ключицам партнёра. Саймон даже не нашёл слов от удивления, лишь не сводил взгляда от Маркуса. За первой линией на ключице последовали и другие: такого же голубого цвета, плавные. Они очерчивали каждую деталь на теле Саймона, будь то грудная клетка, имитация мышц живота или рук. Саймон не совсем понимал, что происходит, но позволял Маркусу делать своё дело. Эти очертания напоминали ему схему, которую обычно вывешивали в школах на уроках анатомии. Это было странно, это было прекрасно. Взгляд Маркуса — сосредоточенный и любящий. Ну как тут откажешь? Его руки были нежны, при любом контакте они меняли цвет на белый и включали обогрев, хотя Саймон и не нуждался в нём. Ему нужно было лишь видеть рядом знакомое лицо, чувствовать, как влажная краска растирается по его мышцам, выпустить вздох — специально, конечно, дабы Маркус смотрел только на него. Было множество моментов, когда Саймон чувствовал себя по-настоящему живым. И пусть секс и нельзя было сравнить с чувством, когда он впервые поцеловал Маркуса, или когда они вместе спасали друг другу задницы, совершая побег от противников революции, или когда они стояли плечом к плечу перед целым враждебным миром — чувство было меньшим, но всё равно эффективным. Тюбики краски, баночки, кисти валялись у их ног, пока Маркус целовал Саймона в губы — аккуратно, будто касался чистого холста. Можно было приступать к основной части композиции. Снять одежду по-быстрому не составило труда: Саймон и так был голым, Маркусу же стоило просто стянуть с себя штаны и откинуть в сторону пуловер. Обычно его раздевал Саймон, но на этот раз Маркус запретил ему это делать, не желая покушаться на уже и без того испорченную потёками картину. Маркус размазывал краски по всему его телу, водя руками вовсе не для того, чтобы нарушить композицию, а просто прибавить эффекта. Он вбивался в Саймона страстно, вкладывая всю душу, которая, несомненно, у него была. Все эти головокружащие ощущения, вибрации были частью их механизма: в прошлом на случай, если хозяин вдруг решит разделить с андроидом постель, а в настоящем для познания, несомненно, любви, или как там люди называли это чувство притяжения друг к другу. — Будь уверенней, Маркус. Как ты это делаешь на дебатах. Саймон, занимая пассивную позицию, всё равно казался увереннее, если бы кому-то довелось посмотреть на них сейчас со стороны и сравнить. Он сам трогал Маркуса в его слабых точках, позволял ему делать то же самое с собой, уже напрочь растирая краску, из-за чего Саймон, в рамках анатомии андроидов, напоминал жертву зверя, будучи весь в синем цвете, который так напоминал голубую кровь. Кресло, на котором изначально позировал Саймон, сейчас вовсю скрипело, еле удерживая на себе два тела. Они скрестили руки. С каждым новым толчком их пальцы только сильнее сжимались. Новые поцелуи, краска на губах, блеск в глазах, стоны, заглушающие любые остальные звуки вокруг. В порыве страсти они всё же свалились вниз, опрокидывая остальные банки с красками, теперь уже купаясь во всевозможных цветах. Картина напоминала радугу — приятного зрелища после сильного дождя. — Сильнее, — командовал Саймон. — Быстрее, — строго просил он. — Не останавливайся, — рычал он. С новым поцелуем, в ходе которого Саймон прикусил губу Маркуса, наступила полная перезарядка — признак пика наслаждения. За ней не следовало выстрелов спермы, не у этих моделей. Оставалось чувство удовлетворения и лёгкости. Тем не менее, время на передышку всё же требовалось. Маркус вышел из него, лёг сверху, игнорируя тот факт, что лежали они на полу, а вокруг было пролито как минимум пять красок. — Подожди немного, — остановил Маркуса Саймон, когда тот хотел окончательно встать, — дай миру приостановиться. Хотя бы сейчас. — Ты прав, — Маркус стёр синюю краску с лица Саймона, — всё равно работу над своим главным шедевром я уже закончил. — Из какой книги это ты вычитал? — усмехнулся Саймон, а затем его поцеловали. Солнечные лучи заката опустились через стёкла французского окна, освещая белую комнату, двух андроидов и акриловые краски.