Я никогда не...

.

- Я никогда не… целовал Ким Минсока.

      Все начинается с первой в жизни Бекхёна студенческой вечеринки, куда его тащит сосед по комнате второкурсник Пак Чанель – парень болтливый, поэтому уговаривает на раз два и хочешь-не хочешь, но «со всеми нашими» познакомиться надо. Хотя, по правде сказать, Бекхён и не очень сопротивляется – родители далеко, и, наконец, есть возможность почувствовать себя взрослым и самостоятельным. В девятнадцать, почему-то, именно вечеринки и алкоголь показатели взрослости и самостоятельности, а не то, что ты должен закончить реферат к завтрашней истории права, и это пипец как важно для твоего будущего. Приоритеты и показатели важности пока в голове Бекхёна нечеткие, расплывчатые, а потому «конечно, пойду, друган, как можно пропустить такое событие и возможность влиться в компанию позабывших давно страхи пересдач и неудов старшекурсников».       Вкус свободы пьянит похлеще четырех бутылок пива, которые они выпивают перед выходом, а потом догоняются по дороге еще двумя. Бекхён чувствует себя уверенным, раскрепощенным и выстраивает грандиозные планы на вечер под бурное одобрение самого Пака, который точно знает, какая из девчонок-старшекурсниц даст, а какую бы стороной обходить. В итоге Бек обходит стороной их всех, теряясь в именах и лицах, потому что ныряет с порога в хозяина сегодняшней вписки, упуская последние здравые мысли. Ким Минсок не то чтобы звезда их юридического факультета, но его фоточка на стене почета красуется, а Бек и сам мечтает туда попасть. Ким Минсок не то чтобы недостижимый или запредельный для простых смертных первокурсников, но всегда мимо в темных коридорах, вскользь, ему не до любопытных взглядов жмущихся друг к другу новичков. Ким Минсок не то чтобы был интересен все эти два месяца учебы на юрфаке, но они впервые вот так – нос к носу.       И всё.       Ведь у того, оказывается, глаза темно-золотистые, как зыбучие пески Арнсайда - затягивают все глубже, глубже, глубже, и дай посмотреть, что у тебя там на дне, прошу.       Ким Минсок не дает, отворачиваясь, и посмеивается чему-то своему в нос.       - Ну, чего встали? Проходите. Правило для новичков – никакого секса в туалете. Ну, правда, не будьте свиньями, он один.       Бек все еще не достиг дна, а потому только и может руку подать свою вспотевшую и сглотнуть громко прежде, чем проблеять:       - Я – Бекхён.       Хозяин квартиры жмет протянутую ладонь, задерживая в своей на непозволительно долгие десять секунд, и, слегка склонив голову набок, улыбается так ярко, что Бек непроизвольно жмурится и думает, что не зря этот Ким Минсок рыжий – солнце же, правда, солнце.       - Я в курсе. Пак про тебя все уши прожужжал - первокурсник, у которого есть третья PlayStation. Ты уже априори кумир здешних задротов, и мой в том числе.       Бекхён весь оставшийся вечер пытается не смотреть на бегающего от одной кучки людей к другой, а потом просто забившего на все и увалившегося на диван под бок какого-то похожего на девчонку парня, Ким Минсока. Попытки проваливаются одна за другой с периодичностью раз в пять минут, потому что не получается не смотреть, не выходит и все тут. Бек прячет глаза в стакане с чем-то напоминающим виски с колой и не может мысли собрать в кучу. Он же никогда не замечал за собой склонности к парням, а то что отказал в свое время парочке одноклассниц в своей Тмутаракани, откуда приехал, так он причины находил и вполне существенные, как например, что задницей одна села на его конспекты по алгебре, когда эти чертовы конфеты на белый день дарила, или зубы кривые, желтушные, как у той, что ходила за ним по дороге в школу и записки подсовывала в рюкзак. Да само то, что те девчонки из этой самой Тмутаракани уже причина для отказа. А в итоге- то вон оно что получается. Один Ким Минсок на пороге с кривой улыбкой на идеальных губах, и все становится на свои места. Ну, кроме самого Ким Минсока, ведь у того место вполне определенное и явно не сегодня, а уже давно. Место возле какого-то тощего урода, похожего на девчонку, в быдлядском Адидасе и взглядом гиены, который закидывает на плечи Ким Минсока свои костлявые ручищи, и «мое» в этом жесте больше, чем если бы засосал посредине комнаты.       - Еще будешь ёршик? – гудит над ухом Пак, перекрывая долбящую музыку своим басом, и присаживается на подлокотник, протягивая новый стаканчик.       - Обязательно, - кивает Бекхён. Он без ёршика в этот вечер не разберется. Немного подумав, кивает еще раз по направлению Минсока и того, в Адидасе, и спрашивает. – А они встречаются, что ли?       Пак смотрит туда, куда ткнули и смеется хрипло.       - Не знаю, мне проще об этом не думать, - а потом наклоняется ближе и шепчет: - Они живут вместе, а что уж у них здесь происходит, не нашего ума дело. Ты же не гомофоб?       Бекхён не сдержавшись, фырчит, потому что «нет, поверь, уже, вроде, нет», а у самого скребется ногтями в районе желудка что-то напоминающее ревность - и с чего бы, спрашивается?       Народ рассасывается ближе к двум, оставляя в квартире самых стойких. Бекхёну бы тоже в свою кроватку, чтобы обдумать все происходящее, но комендантский час в общаге не оставляет ему выбора, поэтому сиди здесь до семи и мучайся на здоровье от осознания всего случившегося. Бек не замечает тот момент, когда они перемещаются на кухню, забивая небольшое пространство и усаживаясь прямо на заляпанном полу. Чанель берет гитару, появившуюся словно из воздуха, а на деле принесенную Ким Минсоком, и начинает петь что-то из Day6, распространяя ненужные совсем сейчас романтические флюиды по помещению. Бекхён старается отодвинуться от настырной Сон-кактотам, которая упорно укладывает голову на его плечо и шепчет, какой он сладкий мальчик, и от этого тонкого, гнусавого шепота кислота в желудке поднимается по пищеводу, оседая горьким привкусом на языке, и благо что он не блюет этим омерзительным романтичным настроением, хотя мог бы. Раздражает, бесит, злит эта Сон-кактотам, но не так как расположившиеся напротив Ким Минсок со своим «товарищем-соседом-хер пойми кем». Они не разговаривают, не шепчутся, не обжимаются, но просто сидят рядом, улыбаются друг другу, и Бек не настолько пьян, чтобы не заметить, как их пальцы рук невзначай встречаются на полу.       Чанёль, видимо, замечает приунывшие-задумчивые лица окружающих, натужено тренькает последним аккордом и, заставляя всех вздрогнуть от неожиданности, кричит басом:       - Эй, не спать! И не зажиматься, слышишь, Ёнхва! Выпивки еще море. Давайте-ка сыграем в «Я никогда не…». Правила все помнят? Отлично! Мин-хен, разливай по стаканам!       Бекхён догоняет эти правила по ходу, опрокидывая в себя прожигающую глотку водку. А вот когда очередь доходит до него, он теряется сначала, а потом чувствует, что последняя рюмка была лишней, потому что вдруг смелости прибавляется ни на процент, ни на два, и, вообще, он - ботаник до мозга костей - чувствует себя суперменом в труселях, и не стыдно обнажиться еще больше, нагло уставившись на Ким Минсока и произнося:       - Я никогда не… целовался с Ким Минсоком.       И замечает, блядь, Бекхён замечает, как под улюлюканье в сторону Минсока и опрокидывание стопок одним присутствующим за другим, урод-сосед Кима не выпивает со всеми остальными, а, уставившись прямо в глаза Бека, приподнимает издевательски брови и отставляет стакан в сторону. Минсок, словно не замечая их, переполненных каким-то диким ядом, гляделок, смеется громко, откинув голову назад и обнажая острый кадык, а потом вдруг ползком на коленях легко преодолевает расстояние между, заставляя Бекхёна зависнуть испуганным кроликом, что не дышать, не убежать от надвигающейся беды.             - А мы это сейчас исправим.       Для Бекхёна звуки всеобщего ликующего галдежа поддержки всем действиям и словам хозяина квартиры теряются, когда понимает –Ким Минсок не шутит. И чувствует горячие ладони на щеках, а красивое лицо настолько близко, что воздух один на двоих, пусть с запахом спирта, но один. А потом Минсок целует, совсем не подозревая, наверное, что этот поцелуй у Бекхёна первый. Но Бек ловит малейшее движение чужих губ на своих, подстраивается под чужие движения языка в своем рту и даже, возможно, стонет тихонько, ведь идеально все для первого раза, как и сам Ким Минсок. И плевать на взгляды насмешливые и недоуменные, ведь пьяны все настолько, что скорее поржут над всем, чем осудят. И плевать на подзадоривающие крики-оры, отбивающиеся от стен и наполняющие небольшое помещение кухни, ведь ничего же постыдного, правда? И плевать на взгляд черных, как кипящий на огне гудрон, глаз из дальнего угла в затылок Минсока, расплескивающиеся жидкие капли которого и Бека прожигают насквозь. Да, на все плевать, потому что Ким Минсок и его губы на бекхёновских. Стоп, снято.       Игра на этом заканчивается. Для Бён Бекхёна так точно.       Бек с Чанёлем возвращаются в общагу рано утром. Молчат всю дорогу, и только зайдя в комнату тот, прикусывая нижнюю губу, неожиданно серьезно (и Бекхён впервые видит его с этой стороны и страшно, да) говорит:       - Не лезь к Минсоку больше, слышишь? Себе дороже будет, поверь.       Бекхён кивает, но на самом деле не слышит и не верит, потому что поздно. У Ким Минсока глаза темно-золотистые, как зыбучие пески Арнсайда - затягивают все глубже, глубже, глубже, а на дне пресловутое счастье запрятано – спасибо, что показал.

- Я никогда не… влюблялся в Ким Минсока.

      Бекхён делает все возможное, чтобы не «лезть» к Ким Минсоку, но эта задача невыполнима, если они в одной дружеской компании, на одном факультете, на одной планете, черт возьми. Весь первый курс Бек прячется с упорством и сноровкой тушканчика в степи, потому что нос долго помнит чужой кулак и брошенные с иронией слова:       - Слюни подотри. Не твое и не будет.       У Бекхёна нет даже возможности возразить, ведь он, пусть и дурак еще наивный в таких делах, но все же понимает – урод прав, ведь кишка тонка даже такому дрищу противостоять. Да и смысл? Ким Минсок и намека не дает, что Бек ему интересен или нравится, лишь улыбается ярко (как и всем остальным), болтает о играх (как и со всеми остальными) да пару раз в кино зовет (как и всю остальную компанию). Бекхен не хочет на него смотреть, вслушиваться в звенящий голос, чувствовать запах мяты от вещей, но сам смотрит, вслушивается и чувствует. И летние каникулы не помогают утихомирить в себе эту херню. Как там эта херня называется? Бекхён к ней нифига не готов - не готов скучать, не готов мириться с невозможностью признаться, не готов убивать в себе каждый день желание обнять, прикоснуться, поцеловать.       А потом все заканчивается в одночасье. В дождливый октябрьский день, когда ливень стеной еще с ночи, и до университета из общежития Бекхён добирается с опозданием, мокрый и злой самую малость, а потому не замечает какой-то давящей тишины и шепчущихся по углам старшиков. У Чанеля, стоящего возле бекхёновской аудитории, глаза красные и носом он так по-детски шмыгает, что первое желание посмеяться и спросить, мол, кто-то умер хороший. Бекхён сдерживается, подходит нехотя и уже по взгляду понимает – его сейчас накроет неизбежным.       - Что? – спрашивает он Пака осторожно.       - Они на мотоцикле в аварию попали сегодня ночью на трассе. Все в дребезги.

В дребезги.       И нет надобности спрашивать кто – у них тут один самоубийца на Харлее выпендривался, встречая Минсока у самого выхода из корпуса и аккуратно ему застегивая свой шлем.       - На смерть?       - Минсок в больнице, в реанимации…       - А…       Чанель машет из стороны в сторону лохматой головой, видимо, до сих пор боится произнести вслух, и Бекхён непроизвольно зажимает рот рукой, чтобы не вырвалось не к месту сейчас равнодушное «довыёбывался». И ему больно, на самом деле, жалко и пусто, но все отходит на второй план, когда «Живой! Спасибо, Господи!».       Но Бекхён рано радуется. Попасть к Минсоку ему удается только через две недели, когда того переводят в обычную палату. И он кажется еще менее живым на этих белых простынях с трубками по всему телу, чем те же самые засохшие цветы в вазе на подоконнике, оставшиеся от предыдущего пациента. Бекхён с беспокойством вглядывается в неподвижное тело, в весь этот скомканный, раздробленный аварией светлый образ, страшась и шаг к нему сделать, пока Чанёль не толкает его в спину, заставляя войти внутрь. И у Бека не только руки дрожат, когда он ведет ладонью по простыне, которая укрывает Кима, у него все внутри переворачивается от бессилия и тревоги. Его личное солнце склонилось к закату, и становится так холодно, так одиноко. И, не обращая внимания на Чанёля, он берет в свою ладонь безжизненные пальцы, лежащие поверх одеяла, сжимает их легонько и шепчет задушено:       - Живи, понял! Ради меня, живи! Иначе разлюблю, вот увидишь…       А потом, в коридоре, Бекхён аккуратно вытирает слезы со щек Чанёля, успокаивая, как ребенка, и «все будет хорошо, поверь, не может не», а у самого черный океан внутри. И Чанёля оказывается жалеть легче, чем себя. Ведь друг искренне скорбит, а у Бекхёна на самой глубине того самого черного океана облегчение. И ему стыдно за это чувство, но иначе не получается. Хотя бы перед самим собой, стоя в ванной перед зеркалом, он старается быть честным и впервые натягивает маску «Хороший друг», понимая, что влюбленный идиот Минсоку нахрен не сдался.

- Я никогда не… был лучшим другом Ким Минсока.

      Ким Минсок меняется после выписки, и Бекхён меняется вместе с ним. Любить разбитого, ломанного Минсока оказывается легче, чем дружить. Он не устраивает истерик, он не рыдает по углам «обезумевшей вдовой», он не лезет на крышу и не глотает горстями таблетки. Он ведет себя так, будто вовсе ничего не произошло, и это пугает Бекхёна почему-то больше, чем если бы Минсок истерил, рыдал или пытался с собой что-нибудь сделать. Чанёль радуется, что Мин-хён стойкий и сильный. Чанёль умывает руки после третьего безразличного «отвали, лопоухий». И не только он сходит с дистанции «Поддержи Ким Минсока», но почти все друзья и знакомые. Минсок методично избавляется от любых дружеских связей в университете и за его пределами. Пустота внутри него медленно заполняется ядом ментоловых сигарет и громкими битами танцевальной музыки клуба, в который он устраивается барменом через четыре месяца после выписки. И все это время Минсок умудряется сохранить ту установленную им дистанцию, где красная линия и надпись большими буквами «Держитесь подальше». Есть он, Ким Минсок, и все остальные, а между - непроходимая граница из невидимой боли и страха, которую даже безбашенный Пак Чанёль не рискует нарушать.       И лишь Бекхён бросается грудью на амбразуру, с не меньшим упорством, чем у Минсока, нарушая все его линии-границы. Минсок на это злится, посылает надоедливого Бёна куда подальше, перестает показываться в университете, забив на учебу, потому что:       - Оставь меня одного!       - Нет.       Бекхён, словно по запаху, выискивает его, где бы тот ни прятался. В клубе, где работает Минсок, сидя у барной стойки, сверлит глазами и в паузах между треками:       - У тебя завтра зачет, приходи, пожалуйста.       Или забирается на крышу корпуса, где Ким Минсок имеет последние полгода привычку прятаться, садится рядом и наблюдает за каждым движением Кима, как тот курит, чуть откинув голову назад, как просовывает пальцы в дырку на джинсах и теребит края, как хмурится на тактичное покашливание Бека, но продолжает смотреть вперед, на небоскребы, возвышающиеся за воротами университета.       - Пересдача через полчаса. Кури и пойдем.       После этого Минсок оживает, приподнимает одну бровь, улыбается неестественно-ласково и шипит, не глядя:       - Иди-ка ты в жопу, Бён.       Бекхён машет головой, «нет, не пойду», и тяжело вздыхает. С Ким Минсоком очень трудно. Настолько, что он каждый день ищет причины отказаться от него. Но не находит. Потому что тот смотрит иногда, когда думает, что Бек не видит, глазами маленького растерянного ребенка, и Бекхён хочет-не хочет, но за полгода становится тем взрослым, который так необходим Минсоку. Потому что больше некому.

***

      Бекхён мнется у двери квартиры. Карман его брюк прожигают два билета на третьих «Мстителей», а в голове сто и один способ уговорить Ким Минсока на него пойти. Он знает, что у того сегодня выходной – график работы выучен от и до, как статьи Конституции Республики Кореи. На удивление, после звонка в дверь, его без лишних колких фраз пускают внутрь. Бек оглядывается, про себя замечая, что в квартире ровным счетом ничего не поменялось, и даже красная бейсболка…его… валяется на тумбе в прихожей, как и грязные, помятые гриндерсы стоят в углу. Бекхёна немного морозит такое скопление вещей умершего, словно тот еще жив и просто вышел в магазин за пивом, но вслух лишь мычит что-то о фильме и «пойдем, тебе же он нравится». Минсок прячет руки в карманах домашних шорт, кусает нижнюю губу, разглядывая маленькое пятнышко от кетчупа на воротнике бекхёновской куртки, а потом соглашается. У Бекхёна пальцы дрожат от волнения. Бекхён боится радоваться раньше времени. Когда они возвращаются обратно, он болтает без умолку, вспоминая какие-то бестолковые истории из собственного детства, а в груди теплеет и бутоны распускаются, потому что на губах Минсока едва заметная улыбка и живой румянец на щеках от морозного январского ветра.

***

      Через неделю Бекхён тащит злого Минсока на каток, игнорируя его посылы во все части света и уже почти сдавшееся «я не умею кататься, придурок». После часа кульбитов и неловких падений, Бек впервые за долгое время слышит, как Ким Минсок смеется – не громко, немного натужено, но смеется. Это та награда, за которую еще пару месяцев назад Бекхён готов был продать душу.       Бекхён еще боится.       Бекхён видит, что Ким Минсок боится еще больше.       Чанёль, который тоже был на том катке с какой-то девчонкой с филологического, дожидается его в этот вечер у входа в общежитие, обнимает спонтанно и шепчет:       - Ты сможешь, Бён, я верю. Только не отступай.

***

      Они идут на фестиваль цветущей сакуры, когда Минсок неожиданно останавливается возле парикмахерской, смотрит задумчиво на вывеску, а потом входит, бросая на ходу:       - Подожди, я скоро.       Это «скоро» затягивается на час с лишним. Бекхен ошивается в сквере напротив салона, не зная, что ожидать в итоге. И он не готов, вот честно, совсем не готов, что вместо привычного, но уже порядком отросшего и местами линялого рыжего, Минсок явится перед ним жгучим брюнетом с пробором посередине и спадающей по бокам отросшей челкой, подчеркивающей острые скулы. И худоба Минсока, которая раньше не замечалась, вдруг становится такой явной, что «надо почаще заглядывать с пиццей» где-то в подсознании. И не сказать, что ему плох этот образ, нет, все совсем наоборот - Ким напоминает какого-то героя аниме, и Бекхён стоит, открывая рот в немом восхищении, и не захлебнуться бы в очередной волне своих чувств, которые контролировать все сложнее.       Минсок трогает его осторожно за плечо.       - Почему молчишь? Ужасно?       - Нет, - тихо отвечает Бекхен, все еще пребывая в своих мыслях. А потом уже тверже: - Нет, очень хорошо, правда. Очень. Ким Минсок весь очень. И, увы, после изменений, это не укрывается от глаз всего остального мира.       Бекхён пьет пятого «Черного принца» за вечер и ни хрена не понимает, что он в два часа ночи делает в клубе, когда у него завтра экзамен по криминалистике. И настроение все ниже, чем дольше Минсок не обращает на него никакого внимания, ловко покручивая в руках бутылки и шейкеры и шныряя туда-сюда со скоростью света. Нет, он понимает, что пятничный аншлаг и народу не продохнуть, но Ким Минсок улыбается всем, стреляет глазами и перебрасывается фразами с каждым, но только не с ним. Минсок мелкими шажками выходил из зоны собственного комфорта, вновь начиная общаться со старыми друзьями, и уже не выглядел закрытым от мира аутсайдером. И все это благодаря Бён Бекхёну, только именно сегодня это не радует. Бек поднимает руку, чтобы ему повторили. Минсок ловит это его движение, но смешивать коктейль не спешит. И подвыпившего Бекхёна это обижает сильнее, чем должно. Он стучит стаканом о стойку, привлекая внимание другого бармена, но Ким останавливает его взмахом ладони, а потом, нехотя, подходит и, перекрикивая музыку, говорит:       - Тебе хватит. Иди домой, малыш.       И на Бекхёна вдруг такая злость накатывает. И дело, конечно, не в безразличном ласкательном «малыш». И не в том качке, с которым Минсок откровенно (на самом деле, нет) флиртовал пять минут назад, и Бек все видел, да, да. И не в том, что он заметил, как карманы Минсока забиты бумажками и салфетками с номерами телефонов. Они друзья, и никакой ревности, но вот пренебрежение Бекхен терпеть не намерен.       - Я. Хочу. Еще. Коктейль. Будьте добры, повторить.       - Бек…       - Что, Мин?       Бекхён знает, что переступает черту, но сдержаться не получается. Минсок снимает передник, резким движением отшвыривая его под стойку, просит его подменить, выходит в зал и, схватив Бекхена за шиворот, тянет его через служебный выход на улицу. Бек слишком пьян, чтобы сопротивляться, но вяло рыпается рыбкой, которую держат за хвост, пытаясь вырваться. Он еле успевает волочить ногами за Кимом, что-то бубня об обнаглевших хёнах, но удар спиной о кирпичную стену и майский свежий воздух немного отрезвляют. Они в переулке на заднем дворе здания, где находится клуб, и, несмотря на то, что Минсок немного ниже ростом, но именно он сейчас возвышается над Беком, сверкая глазищами в темноте.       - Не появляйся здесь больше, если не умеешь пить, понял?       Минсок его практически вжимает в стену, цедит в лицо сердито, а у Бекхена тело прошибают непонятные электрические волны от близости с ним, которые контролировать в таком состоянии не получается.       - Мин-хён, - голос Бекхёна звучит жалостливо, и его маска «Хороший друг» трещит, образуя щели. Минсок чувствует перемены, отступает на шаг, вглядываясь в глаза напротив, и шепчет пораженно:       - Не надо!       - Прости, - отвечает еще тише Бекхён, а потом подается вперед, обхватывает Минсока одной рукой за талию, а второй за шею, ощущая острые шейные позвонки ладонью, и притягивает к себе. Он неумело целует все еще ошарашенного открывшейся правдой Минсока, и каждым движением губ просит-умоляет ответить, хотя чувствует, как с каждой секундой поцелуя тот все больше каменеет в его руках. Так и не добившись отклика, Бекхен с болезненным стоном отпускает Минсока, отходит, взлохмачивая свои волосы, и «что я наделал» в каждом его жесте и взгляде. И убежать оттуда, наверное, правильное решение.       «Для кого?» - ноет сердце всю дорогу до общежития.

***

      Бекхёну думается, что это конец всему, что он так долго выстраивал все эти месяцы. Бек ругает себя все последующие дни и тенью ходит в университет, пытаясь не попадаться на глаза Киму. Он в глубине души испытывает облегчение, что игра в шпионов не продлится долго – через три дня летние каникулы, а за два месяца, возможно, все забудется – не им самим, но хотя бы Ким Минсоком.       Минсок звонит поздно вечером перед самым отъездом, когда все вещи собраны, а билет уже лежит на тумбе возле кровати. Бекхён не сразу узнает хриплый, заплетающийся голос, а узнав, тут же вспыхивает огнем, дрожит и потеет. И, несмотря на то, что Минсок, видимо, немного поддавший, Бек все равно радуется его хриплому:       - Бекки, приезжай, мне что-то совсем хуёво.       И он несется к нему, не задавая лишних вопросов, хотя у самого все внутри переворачивается от радости вперемешку со страхом и тревогой. Он не видел еще ни разу после больницы Минсока пьяным, и что ожидать от него такого не знает. И он засовывает куда подальше свою нерастраченную нежность, свою любовь ненужную, потому что в минсоковском «хуёво» невидимой нитью «ты мне нужен».       Бекхён взбегает по лестнице, потому что ждать неповоротливый старый лифт нет никакого терпения. Он не успевает приблизиться к двери, как та распахивается настежь, а на пороге слегка покачивающийся, глупо улыбающийся хён, и, несмотря на все старания, Бекхён все равно ощущает и нежность, и любовь, и безграничное обожание к уютному, теплому, ломанному Ким Минсоку, что задыхается не от бега по лестнице, а от едва сдерживаемых порывов обнять, уткнуться в плечо и сдохнуть от остановки сердца от счастья.       - Ты быстро, - говорит, запинаясь, Минсок и проходит в гостиную. Бек идет за ним следом, не отводя взгляд от макушки.       - Что случилось, хён? Ты поранился? Что-то на работе.       Минсок заваливается на диван и кивает в сторону журнального столика возле, где в ряд стоят бутылки пива.       - Будешь?       Бекхён отрицательно машет головой и присаживается рядом.       - Ты скажешь, что случилось?       Один из них должен быть взрослым, напоминает себе Бек. И трезвым.       - Конечно, скажу. Только тебе и скажу, ведь ты же как пиявка – прицепился не отцепишь. Куда не посмотри, один ты. Лезешь в мою жизнь, порядки свои наводишь. Друг. Всем бы таких заботливых друзей, правда, Бекки? Ты прям друг-друг, всем друзьям друг.       Бекхён не понимает, что несет Минсок. Он пытается поймать его расфокусированный взгляд и после нескольких попыток ему это удается. Минсок замолкает на полуслове, тоже смотрит, лениво моргая, и тянет кривую улыбку на губах, которая быстро спадает под серьезным испытывающем взглядом.       - Не смотри на меня, - требовательно роняет Минсок и поджимает губы. – Не смотри, будто тебе жаль.       - Мне, правда, жаль, хён. Мне жаль, что разочаровал тебя, - Бекхен нервно сглатывает и твердо продолжает, чтобы не столько Минсока убедить, сколько себя: - Это был пьяный порыв. Больше такого не повторится.       Минсоку нужна твердая почва под ногами, и Бекхён готов ее предоставить, быть тем грунтом, на котором Минсок устоит. Только самого Мина, похоже, устраивают его шаткие шаги в темноте. Он хмыкает на слова и попытки Бекхена быть тем, кто нужен, потому что ни черта тот не понимает. И если взялся помогать, то пусть тянет эту ношу до конца.       - Ага, «не повторится», - изображает говор Бекхена Ким. – Уверен?       Минсок довольно плавно для своего состояния встает с дивана и становится в ногах сидящего Бека, который глаз не сводит с преобразившегося Минсока – от пьяного, невменяемого хёна не остается и следа, разве что взгляд все еще немного затянут влажной пеленой, но в нем появляется, как и во всей фигуре Кима, едва сдерживаемая дикая энергия, которая того и глядишь, выльется через край. Это пугает. Минсок пугает. И Бекхён готов дать деру как в прошлый раз, стоит Минсоку неторопливо снять помятую футболку и откинуть в сторону. Но Бек лишь ниже съезжает по дивану, сжимая в кулаках ткань собственных брюк на бедрах, и жадно оглядывает каждый сантиметр кожи, прятавшийся от его глаз до этого момента.       - Детские игры в гляделки закончились, Бекхённи. Хочешь меня? По глазам вижу, что хочешь. Давай, я не против.       Бекхён цепенеет, и слова застревают, впиваясь иглами в горло, царапая, как и ожидание во взгляде Ким Минсока. Бек не понимает, издевается над ним Минсок или нет. Бек не понимает, почему Минсок так ведет себя, откровенно предлагая. Бек не понимает, как можно перепутать все его плохо скрываемые «люблю» на дне зрачков с примитивным «хочу».       Или Минсок видит все так, как ему удобно?       Бекхёну хочется накричать на него, чтобы выплеснуть неизвестно откуда появившеюся злость. Но Минсок и тут не дает ему выбора, устраиваясь на коленях и вцепляясь в пуговицы на рубашке.       - А я думал, что ты мужик, Бён Бекхён, а не сопливый мальчишка, - язвительно тянет Мин в чужие губы, распахивая края рубашки на груди и проводя короткими ногтями от ключиц к соскам. Минсока неожиданно так много для Бекхёна, что он теряется в ощущениях, своих обидах, злости, любви. Мысли путаются под давлением округлой задницы на его пах, и «пусть делает, что хочет, лишь бы был рядом».       Бекхён рефлекторно выгибается и откидывает голову на спинку, чувствуя горячие, слегка дрожащие, но требовательные руки, оглаживающие его живот, плечи, грудь, и мокрые следы от губ на своей шее. Низменные инстинкты повелевают взять, то, что так настойчиво предлагают, отодвигая на задний план все его благородные намерения и понятия дружбы, потому что какая, к черту, дружба, когда ладони Ким Минсока в твоих трусах надрачивают так, как ты сам себе в жизни не дрочил.       - Нравится? - шепчет, задыхаясь Минсок. Бекхен приоткрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на самом Киме, а не на том, что он вытворяет с его телом. Получается плохо, но все же самую суть под толстым слоем похоти разглядеть удается. Потерявшийся без опоры в этом большом мире Ким Минсок весь, как на ладони. И он возбужден не меньше Бекхёна. И он волнуется не меньше Бекхёна. У одного из них - это первый опыт любви, а у второго… А у второго первый опыт вот так, без любви.       - Делай что-нибудь, - тихо стонет Минсок, а Беку кажется, что кричит раненной белугой.       И Бекхён делает. Валит на диван, наваливаясь сверху, целует трепетно, раздевая их обоих под звуки тяжелого дыхания и «давай быстрее», лепечет несусветную хрень, следя за каждой реакцией тела Минсока на его касания. Тормозит, правда, временами, не зная, что делать дальше, но, видимо, заложено все изначально в человеке, потому что интуиция срабатывает моментально. Он действует исходя из «Ким Минсоку должно быть хорошо», и, путем проб и ошибок, делает это «хорошо». Пусть безыскусно, пусть неумело, но отсутствие опыта заменяет тем, чего предостаточно – нежностью и чуткостью к потребностям своего личного солнца.       За окном близится рассвет, и в комнате еще нависает полумрак. Бекхён резко просыпается от ощутимой пустоты рядом. Мгновение он соображает, где находится и чего не хватает, а потом приподнимается на локтях, оглядывая комнату – Минсока нет. Хотя Бек точно помнит, как они со скрипучего дивана перебрались в постель, как засыпали вместе, как Минсок обнимал его со спины, ласково поглаживая живот. А теперь он один, и становится немного не по себе, словно он совершил какое-то преступление. Бекхён выбирается из кровати и идет искать пропажу. Пропажа, укутанная в простыню, сидит в темной кухне на табурете, прижав колени к груди, и смотрит отсутствующим взглядом в одну точку перед собой.       - Мин, - зовет спокойно Бек, стараясь не напугать, но тот все равно заметно дергается и поднимает голову, непонимающе скользя взглядом по Бекхёну. – Мин, замерзнешь. Идем обратно в постель?       Минсок отрицательно машет головой еще больше съеживаясь. И как с таким Ким Минсоком быть?       Бекхён присаживается на корточки перед ним, берет в руки оледеневшие ступни, выглядывающие из-под простынки, и слегка массирует их, пытаясь привести Минсока в чувства.       - Мы не сделали ничего плохого, Мин, - убеждает зависшего Кима Бекхён. И себя заодно. У него все внутри сжимается от одной мысли, что Минсок может его возненавидеть, перевернув все так, что Бек воспользовался его пьяным состоянием.       Но Минсок опускает к нему голову и неожиданно улыбается мягко, светло, как в первый день их знакомства, и говорит немного хрипло, но ласково:       - Я знаю, малыш.       А потом Минсок опускает ноги с табуретки, не обращая никакого внимания, что простынь ползет вниз с его обнаженного тела, и тянет руки к Бекхёну. Бек сжимает его в объятьях, утыкаясь носом в грудь и ощущая, как хён прячет свою улыбку в его волосах. От его дыхания так тепло, так спокойно, что Бекхён расслабляется раньше времени, а потому совершенно не готов к:       - Ты прости меня, Бекхённи, что так получилось. Ты мой друг, самый лучший, слышишь? Спасибо тебе за все. Мне это нужно было, ты очень помог, правда.       Бекхен скребет ногтями по спине Минсока.       Самый лучший.       Друг.       Использованный, забыл добавить.       Бекхён отпускает Минсока, встает с колен и тянется к пачке, валяющейся на столе. Сигарету мнет с непривычки, когда прикуривает, но дым, попадающий в глотку, душит раздирает все внутри, заставляя закашляться и смаргивать с ресниц выступающие слезы.       Любить разбитого, ломанного Минсока оказывается легче, чем дружить, но у Бекхёна это получается отлично.

- Я никогда не… расставался с Ким Минсоком.

      Все заканчивается в мае, за несколько недель до выпуска Минсока из университета. Полгода «до» наполнены затянувшейся пульсирующей агонией мышцы в груди и постепенным пониманием всей бессмысленности и ненужности дружбы с Ким Минсоком в жизни Бекхёна, когда в каждом вдохе «люби меня, пожалуйста», а в ответ «я тебя хочу» после каждой вечеринки, сопровождающееся пьяными поцелуями, скомканными простынями и необъяснимым, отвратительным чувством неправильности происходящего. Бекхён не знает, в какой день (час, секунду) он переступает ту черту, за которой «я буду ждать тебя» превращается в «все или ничего», и ничего рассматривается все чаще.       Возможно, это случается в тот момент, когда Минсок в очередной раз лежит под ним – взлохмаченный, насытившийся, с прикрытыми глазами и блуждающей улыбкой на зацелованных губах – и шепчет: «Это было круто! Повторим через неделю, Бекки»?       Или это случается чуть позже, когда Минсок неожиданно приводит на вечеринку в честь дня рождения Бекхёна невзрачного парня из Канады – У Ифаня, который, на самом деле красив, как бог, носит дорогие часы «Girard», работает юрисконсультом в «POSCO» и имеет ауру «хозяина мира». И «знакомьтесь, мы встречаемся», как сотни стрел в незащищенное, раскрытое, ранимое.       - Не веди себя так, - говорит Минсок в тот вечер, когда они выходят вдвоем на балкон покурить.       - Как? – Бекхён даже не поворачивается к нему, пытаясь сохранить то хрупкое равновесие внутри себя.       - Вот так, как будто я тебе принадлежу.       - Как я могу, ведь ты не, - искренне отвечает Бекхён, пожимая плечами и улыбаясь в пустоту. Минсок щелчком откидывает недокуренную сигарету через перила, смотрит несколько долгих секунд на профиль Бекхёна и уходит с балкона, а потом и с вечеринки, оставляя после себя горечь недосказанности и привкус металла на языке.       А может, все ломается окончательно тогда, когда Бекхён тащится с Чанёлем через неделю после дня рождения в клуб, где после бесчисленного количества пива знакомится с местным симпатичным танцором ночного шоу, и уже через полчаса они самозабвенно трахаются в грязном, вонючем туалете. И вот тут сюрприз для все еще наивного и верящего в «истинную светлую любовь до гроба» Бён Бекхёна, потому что, оказывается, можно одинаково хотеть едва знакомого парня из подтанцовки и Ким Минсока, потому что чужие губы на собственном члене, в общем-то, ничем не отличаются от губ Минсока, и заставляют стонать в голос и цепляться за пластиковые стены кабинки, потому что задница парня не уступает заднице Кима.       И боже, Бек наконец-то может понять его поведение, которому раньше искал сотни оправданий – легче сердцу не становится, но, по крайней мере, воздушные замки рушатся под натиском реальности за одну ночь. Здравствуй, взрослая жизнь с сексом без обязательств и любви. Это больно, да. Первая – она всегда такая, видимо.       - Повторим? – говорит он парню, застегивая ремень на джинсах.       - Я не против, - отвечает тот, споласкивая руки и поправляя прическу перед зеркалом. – Телефон записывай.       Бекхён после возвращается к Чанёлю у барной стойки, ловя на себе цепкий взгляд цвета темно-золотых песков Арнсайна по другую сторону мраморной столешнице, но делает вид, что не замечает беспокойства в чужих глазах, расплываясь в наигранной дурной, пьяной улыбке и нечаянно заваливаясь на Пака. Минсок, недолго думая, перегибается через стойку, хватает его за волосы на затылке и тянет на себя, а на деле словно душу вытягивает. Бек пытается отбиться, но где уж ему против трезвого Мина и его сильных рук, а потому приходится стерпеть в свое лицо ехидное:       - Ты хотя бы презервативами пользовался, малыш?       Бекхён задыхается от этого «малыш», хватается пальцами за рукав минсоковской рабочей рубашки и дышит в раскрытые губы напротив:       - Отвали, хён.       И его слушаются, тут же отпуская. И ступай на все четыре стороны, пока добрый.       - Я думал ты избирательнее, - глухо произносит Минсок и отходит на другой конец к клиенту, который уже минут десять настойчиво размахивает руками.       Бекхён теперь знает, что никакого подтекста в действиях Минсока нет, как бы он ни хотел видеть в каждом брошенном взгляде в свою сторону ревность или стремление удержать. Но все это забота чистой воды, что, не считая тех нескольких раз дружеского перепихона, которые для него значили раз в сто больше, чем для самого Минсока, тот друг-то отличный, который и в огонь, и в воду за тебя, и последние презервативы, если надо. В общем, все тебе отдаст, кроме того, что действительно нужно. Потому что у Минсока чертов У Ифань, вновь бьющееся сердце, грандиозные планы на будущее и Бекхён, который Ким Минсоку, как мужчина, как любовник, как любимый, нахрен не сдался.       Бекхён вдруг ощущает себя безмерно уставшим, когда возвращается под утро в общагу.       Бекхён выжат, истощен, исчерпан. И морально, и физически.       Стремясь избежать ненужных встреч и разговоров, он с головой погружается в учебу, подготавливаясь последующие дни к сессии. В университете старается держаться своей компании друзей подальше, и ему почти удается – с Минсоком он сталкивается лишь раз, да и то в коридоре, на ходу, между парами и ограничивается ничего не значащим «привет», спеша дальше и не обращая внимание на прожигающий взгляд между лопаток. Темно-золотые пески Арнсайда его больше не удерживают, не засасывают в свою глубь. У Бека получается - впервые за три года - их обходить стороной.       Так проходит несколько недель, наполненных зубрежкой и потугами избавиться от наваждения, занять себя настолько, чтобы не думать, не чувствовать, не искать глазами (сердцем), и «все пройдет, я знаю» каждую ночь вместо билетов по «Гражданке». Только, видимо, у кого-то там наверху совсем другие планы и точка, которая в любой момент грозила стать запятой, все же обводится повторно, чтоб уж точно, наверняка, когда в один из вечеров, вместо статей Уголовного кодекса ЮК он читает сообщение в «KakaoTalk». Оно заставляет покрыться холодной испариной, а руки нервно задрожать.

«Это Ифань. Минсок пропал. Он не с тобой?»

      Бекхён перечитывает несколько раз, пока смысл слов не доходит полностью. И, нет, мать вашу, он не со мной, хочется кричать Беку, но в сообщении этот крик не отправишь. У него все внутренности переворачиваются от страха, когда он набирает знакомый номер. Но долгие гудки в телефоне бьют буддийским колоколом в голове, пуская по телу омерзительную вибрацию.       «Абонент недоступен, попробуйте еще раз…»       Бек набирает второй номер в его списке важных контактов уже на выходе, натягивая одной рукой кроссовки, а второй придерживая телефон. На том конце раздается хриплое: «Я у Мина, приезжай», что доводит Бёна до паники. Если Чанёль вмешался, то дело действительно плохо.       У Бекхёна, похоже, за эти годы вырабатывается животный рефлекс – бояться за Минсока, что неудивительно после всего. Он мчится вслед отъезжающему автобусу, стуча по дверям. Он бежит до дома Минсока, не замечая дождя, что буквально стеной обрушивается на город, в котором, где-то там, прячется от мира Ким. Бекхён со всех ног несется к началу конца.       Бек находит в квартире Мина сидящего в кресле необычайно сосредоточенного бледного Чанёля, листающего в смартфоне список контактов и названивающего знакомым, и, мечущегося из угла в угол, взъерошенного У. Бек выливает все свое беспокойство на последнего, прижимая того к стене и цедит сквозь зубы:       - Что ты сделал?       И плевать, что дышит Ифаню в подбородок и тот при желании скрутит его, субтильного, в два счет и без особых усилий, но в нем руководит смятение и злость – не мог Ким Минсок так просто, без причины пропасть со всех радаров.       Ифань не сопротивляется, смотрит только с неприятием, не моргая, виновато поджимая при этом губы, и от его взгляда новая волна неконтролируемой вибрации по телу.       - То, что должен был сделать ты, если бы не был трусом.       - Что. Ты. Сделал?       - Это как отношения втроем – кого-то устраивает, а вот меня нет. Не люблю делиться своим, даже с мертвыми. А тут целый комплект – влюбленный лучший друг и горячо любимый бывший.       - Ты его ударил? – спрашивает Бекхён первое, что приходит на ум, и сам себе не верит. Минсока физически обидеть не так просто, а вот морально…       - Боже упаси, мне еще дорог мой нос! – Ифань отталкивает его от себя. – Я, знаешь ли, готов ему был простить тебя, когда он мне по пьяни месяц назад признался, что вы – лучшие друзья с «привилегиями». Но вот то, что он всякий раз после встреч с тобой часами перебирал файлы со своим, этим… тут у любого здорового мужика крышу снесет. Я же не думал, что он такую истерику закатит из-за нескольких видюшек и фотографий.       Бекхён игнорирует удивленное лицо, со своего места прислушивающегося к их разговору на повышенных тонах, Пака, который становится, кажется, еще бледнее после слов о друзьях с «привилегиями». Скрывались они ото всех хорошо, да, только объясняться сейчас с Чаном нет ни желания, ни времени.       - Блядь! – вскрикивает от злости и досады Бекхён и отступает от У, пиная со злости угол дивана. И физическая боль, прошившая ногу, отрезвляет. Убить этого идиота хочется немного меньше. Идиота, который своими ручками влез туда, куда всем дверца была закрыта, туда, куда всем остальным (и китаец прав, черт бы его попрал) смелости бы сунуться не хватило. Бекхёну бы не хватило.       Но опять же, это сейчас не самое важное. Главное, найти Минсока и желательно в целости и сохранности, и не столько сохранности тела, сколько души. Бекхён резко разворачивается и идет в прихожую.       - Эй, ты куда? – Чанёль хватает его за локоть у распахнутой двери. – Ты знаешь, где может быть Мин-хён?       Бекхён не отвечает, мотает лишь головой и дергает руку, мол, отпусти, а потом скрывается в лифте.       - Позвони, когда найдешь! – кричит в спину У, появляясь позади стоящего в дверном проеме Пака и заламывая в беспокойстве руки. – Я пока что еще раз проеду по городу.       Бекхён кивает уже своему отражению в зеркальных створках дверей лифта и давит пальцами на виски. Ему кажется, что он должен знать, где сейчас Минсок. Он один должен знать.       Точки должны быть точками, без возможности исправления.

***

      Бек доверяет своей интуиции. Доверяет настолько, что едет через весь Сеул в «Эверленд» (и для этого надо было вспомнить все немногочисленные разговоры с Минсоком о его прошлых отношениях, да), потому что, если не здесь, то Бекхён просто не представляет, где еще. Он быстрым шагом обходит парк и нервно дергается, когда замечает в закутке за высокими кустами туи Ким Минсока, сидящего на скамейке - прямого, как стальной прут и с отсвечивающей солнцем на фоне пасмурного, серого городского пейзажа шевелюрой – перекрасился, значит. Густые кроны деревьев, видимо, спасли Минсока от ливня, потому что кроме нескольких капель на футболке, он не выглядел промокшим. Либо ему хватило мозгов спрятаться от дождя под навесом у карусели. В любом случае, одной проблемой меньше, и Минсоку вряд ли грозит пневмония. Ким стеклянным взором смотрит в одну точку – колесо обозрения, и даже не замечает (или делает вид, что не) его. Бекхён острым взглядом, на всякий случай, если У обманул, осматривает Кима на предмет видимых повреждений или травм, но те скорее душевные, что не облегчает задачу, а скорее наоборот. И «черт, мать твою!» сквозь зубы.       Бён осторожно подходит, будто боясь спугнуть. Его солнце, его личная птица счастья - отстраненная, далекая с этим своим взглядом в никуда. И вроде протяни руки, возьми, но это как в той китайской легенде о соловье – петь-то все равно не будет. А зачем ему неживая? Поэтому руки в карманы, чтобы ненароком не схватить, не сжать, не забрать себе против воли и лишь позволить себе осторожно присесть с другого края скамьи, чувствуя, как джинсы на заднице становятся влажными от лужиц на деревянной поверхности, и ему с мокрым задом через весь город возвращаться, вообще-то. Бек подавляет в себе приступы раздражения от чрезмерного беспокойства, испытанного за эти несколько часов поисков, и молчит в унисон.       У Бекхёна не так чтобы все хорошо с внутренними часами и кажется, что прошла вечность, но на деле минут двадцать не больше. Телефон в кармане надрывается от вибрации входящих, а по коже бегут мурашки от вечернего сырого ветра с реки, и надо уже что-то делать, говорить, дышать уже начать, в конце концов. Он вытаскивает из кармашка кимовского рюкзака, лежащего между ними, пачку сигарет и зажигалку, прикуривает, выпуская дым, и старается говорить спокойно, не повышая голоса, хотя у самого все бурлит и плещится:       - Почему не отвечал на звонки? Я… мы волновались за тебя.       Минсок ведет плечом, морщит брови на слове «мы», но не поворачивается к Беку, не смотрит на него. И ощущение, что он где угодно, только не здесь, не с ним. Словно оболочка одна осталась, которая дышит-существует бессознательно, а внутри – ни черта. И это, наверное, не далеко от истины.       - Зачем ты пришел? – приглушенно спрашивает Минсок и наклоняет голову вбок, переставая напоминать статую. - Тебя не должно быть в этом месте.       Минсок готов выстраивать монументы и храмы вокруг своей «первой и единственной», чем вызывает новый приступ едва контролируемого недовольства у Бекхёна.       - Да, в этом месте должен быть кто угодно, но не я. Но если уж так получилось…       Ким неожиданно встает и отходит на шаг к кустам, обхватывая свои плечи руками. Из-за натянутой ткани футболки прочерчиваются напряженные мышцы спины, и Бек невольно сглатывает. Даже такого – раздражающего, безвольного – все еще хочется.       - У меня вся жизнь состоит из «так получилось». Вот и с тобой…       Бекхён ждет продолжение фразы, но Мин заканчивать не собирается. Он опускает голову и поворачивается - на губах его ироничная ухмылка, что никак не вяжется с предыдущим образом унылого рыцаря. Это умение резко переключать эмоции сбивает с толку не в первый раз.       - Я продрог, хён. И у тебя кожа синяя. Пожалуйста, пойдем домой.       Улыбка Мина становится еще шире. Он прячет руки за спиной и почти искренне спрашивает, словно не расслышал:       - Домой? – Минсок хмыкает. - Чтобы продолжать делать вид, что все идет по плану, что все так, как должно быть? Не хочу. И видеть этого ревнивого сукина сына не хочу. И тебя тоже не хочу.       Бекхён проглатывает. Как в свое время проглотил наживку из «это легко исправить». Как проглотил «делай уже что-нибудь». Как совсем недавно глотал «знакомьтесь, это У Ифань». Это же Ким-мать его-Минсок, который априори не может сделать что-то специально. Это же, черт возьми, его Ким Минсок, которого сам решил когда-то любить и принимать всяким.       Бекхён измученно улыбается и тоже поднимается с насиженного места, морщась от неприятно прилипших к бедрам и заднице штанов. Или он все же морщится от Минсока?       - А что ты хочешь, Мин? Сдохнуть тут от холода или разрыва сердца?       - Ты же знаешь, что значит для меня это место? Думаю, разрыв сердца - отличный исход для трагикомедии под названием «Неудачные любовные связи Ким Минсока». Один бросил, другой предал, третий… - Минсок вновь замолкает на полуслове и смотрит внимательно прямо в глаза. Смотрит. Смотрит. Смотрит. А потом вздрагивает всем телом, словно только сейчас почувствовал холод, и совсем тихо повторяет свой первый вопрос, но уже увереннее, злее: – Зачем ты пришел?       Бекхён пожимает плечами. Ким Минсок даже будучи старшим и по природе должен быть опытнее и разумнее, всё больше напоминает мальчишку, который так и не догоняет важного. Но первичная задача - и Бён правда уже устал от всего этого - вытащить из своей скорлупы Ким Минсока. Бекхён тоже многого не догоняет, но в силу опыта и возраста ему простительно.       - За тобой. Это всего лишь фото, Мин. Я не оправдываю Ифаня, но понимаю.       Смех Ким Минсока звучит натужено и совсем неискренне, и Бекхёну хочется зажать уши руками и попросить прекратить от этого каркающего звука. И голос Минсока звучит непривычно громким и нервным, захлебывающимся, что с трудом удается разобрать слова.       - Всего лишь фото? Не говори о том, чего не знаешь! Я все чаще забываю его смех, его голос, его походку, понимаешь? И мне страшно, очень-очень страшно, что однажды я проснусь и не смогу вспомнить его совсем. А я не хочу! Я не могу забыть человека, с которым связаны семь лет счастья. Это несправедливо! И вина, ее никакими Ифанями не вытравишь! Словно я предаю его эти два года. И в этой папке то, что не давало мне сойти с ума от ненависти, то, благодаря чему я мог дышать. Эта папка единственная напоминала, ради чего я еще жив. Всего лишь фото? Это моя жизнь, Бён Бекхён, которую я, к каким-то херам, тяну за двоих.       - Возможно, это твой шанс начать все с чистого листа, Мин? – Бек тоже невольно повышает голос, позволяя части скопленной злости вырваться наружу тянущимися гласными на конце. - Non progredi est regredi, помнишь? Ты либо идешь вперед, либо топчешься на месте, лелея свою боль.       - И ты ждешь, что мы сейчас дружно возьмемся за руки и отправимся отмечать начало новой жизни?       Мин фырчит по-кошачьи, раздражающе, что не добавляет сил для сдерживания своих собственных вулканов в голове. И чем горячее дыхание и быстрее пульс, тем холоднее становится бекхёновский голос:       - Можем просто переспать, как обычно. Ты забудешь на время своего покойного и Ифаня, а я хотя бы согреюсь.       И вот он удар, которого Минсок совсем не ожидает. Он открывает рот, тяжело выдыхая, и начинает трястись, как осина на ветру. В нем самом, оказывается, непонятного, необъяснимого гнева не меньше, чем в друге. И лихорадочный блеск в глазах выдает его с потрохами.       - Когда ты стал таким, Бек? – вскрикивает Ким, презрительно кривя рот.       - Каким? – пренебрежительно отвечает тот, отзеркаливая кривую линию губ.       - Жестоким и равнодушным?       - Жестоким и равнодушным, да, - усмехается Бекхен. - А может, ты прекратишь прикрываться своей потерянной любовью, перестанешь быть эгоистичным ребенком и, наконец, признаешь очевидное.       Черта с два, он признает - Бекхён слишком хорошо его знает. Ведь проще так, в своем собственном мирке под печальные аккорды Клинта Мэнселла, чем копаться в чужом и искать причины поступков. В этот раз ему придется выйти на свет, думает Бек, но сам не может объяснить, почему ему так важно минсоковское признание очевидного.       - О чем ты? – Минсок уже скорее растерян, чем зол. И Бекхён наносит контрольный, чтобы точно удостовериться, что Мин ухватит суть.       - Ох, с проницательностью у тебя совсем беда, Ким Минсок. Представляешь, хён, я был настолько неосторожен, что влюбился в тебя с первой встречи. И я продолжаю быть неосторожным, потому что люблю тебя до сих пор. Иначе, что я еще здесь делаю? Я никогда ни на что не претендовал. Я все эти годы старался забрать себе всю твою грусть, всю твою боль, лишь бы ты был счастлив. Наивный идиот. И что в ответ? Ты мне всю душу рвешь на части своими метаниями из стороны в сторону. Любишь его – люби, встречаешься с Ифанем – да ради бога. Хочешь захлебываться в жалости к себе – пожалуйста! Вот только не надо мне ничего говорить о жестокости и равнодушии. Вот только не ты, Ким Минсок!       - Замолчи, Бекхённи…       - Молчать? Много просишь, Минни. Я и так находился слишком долго в стороне, принимая твои подачки как должное. Я бы, может, и поборолся за тебя, но понятия не имею с кем: с тобой самим, или Ифанем, или мертвецом. И если в борьбе с тобой и Ифанем у меня был бы хоть мизерный шанс, то, прости, я не знаю, как противостоять мертвому. Его нет, а ты все еще принадлежишь ему. И знаешь, что? Гори и ты, и он, и ваша такая идеальная долбанная любовь адским пламенем!       - Бек…       - Нет, Ким Минсок, с меня достаточно. Я больше в этой гонке не участвую. Уверен, что в череде ужасных потерь папок с фото, ты даже не заметишь мое отсутствие.       И потом Бекхён просто уходит. И потом Минсок даже не пытается его остановить. Между ними вновь встает стена из дождя, ограждая закоулок за кустами туй от главной аллеи, по которой твердо вышагивает Бекхён, сжимая кулаки и опустив плечи. Разве можно разойтись и стать чужими после всего, что было, после стольких откровений? Бекхён уверен, что его уже завтра будет ломать от невозможности вернуть все обратно. Вернуть те слова, что были сказаны. И только слепая вера в то, что если сейчас он не оставит Минсока, то он не сможет это сделать до конца своих дней, исполняя роль верной псины на побегушках и временного любовника между уифанями. И лучше от Ким Минсока избавиться вот так, резко разрывая на «до» и «после», потому что потом будет в стократ тяжелее.       Бекхён, конечно, переоценил свои возможности. Ким Минсок выдирается с кровью из носа от переутомления, сухим кашлем от выкуренных сигарет, ночными немыми криками в подушку и тошнотой по утрам от непрочитанных сообщений в «KakaoTalk». От Ким Минсока, как от паразитического инородного организма, невозможно избавиться полностью - он не вытравливается ни алкоголем, ни связями на одну ночь, ни задушевными разговорами с понимающей матерью на том конце провода телефона. Но его можно забить далеко вглубь, придавить тяжелой плитой реальности и постараться если не забыть, то выбить из настоящего. С глаз долой, как говорится. Бекхён знает, что ремиссия рано или поздно наступит, стоит только потерпеть.       Последнее, что Бекхён слышит о Ким Минсоке от Чанёля, это то, что он через две недели после их ссоры, не дождавшись окончания выпускных экзаменов, отправился служить в армию. «Идиот», - пишет на старый номер Мина Бек, прекрасно зная, что тот с его призыва отключен. Он не до конца понимает его поступок - что и кому он хотел этим доказать – но думать дальше о нем Бекхён не может. Бек намекает Паку, что дальнейшая информация о жизни Кима не желательна в их разговорах, и Чанёль без лишних вопросов соглашается и перестает донимать его своим «А Мин-хен». Бекхён часто говорил, что Минсоку надо идти дальше. И сам он тоже следует своему совету. Точка...

Только прошу не пропадай без вести, Оставь хоть какие-то ниточки, адреса Я буду искать тебя до бесконечности Пока мне будет сниться наша весна

- Я никогда не…

      Всё начинается со звонка Чанёля поздним вечером в ноябре и его придурочного «ты еще не чокнулся со своей работой, тебя не пристрелили в переулке, а то я в Сеуле и готов в очередной раз натянуть тебе трусы на голову, зубрила». Их дружба выдержала испытания временем, армией, двухлетним отсутствием Пака в США и редкими звонками в Скайпе. Его возвращение, как глоток свежего воздуха, в наполненной уголовными процессами и отписками-отчетами жизни. И Бекхён скучал очень именно по этому легкому общению, что возможно только со старыми друзьями, которые знают тебя как облупленного, поэтому не строишь из себя серьезного, грозного первого помощника Генерального прокурора города Сеула или раздолбая из местного клуба.       Нет, Бекхён ни в коем случае не сетует на свою жизнь. Ему двадцать семь и он в том периоде времени, когда не ощущаешь себя достаточно зрелым, чтобы зудеть и сожалеть о потерянных годах, но и далек от юношеского максимализма, который толкает на бездумные поступки. У Бекхёна в профессиональном плане все более, чем прекрасно. После университета он год перед армейской службой проработал в Департаменте Юстиции, в который попал с легкой руки куратора по дипломной работе, а после службы удачно устроился в Центральную прокуратуру, где явно была нехватка в талантливых, амбициозных молодых юристах. Бек нашел там свое место под солнцем. Это место занимало все его время и мысли, удачно порою замещая сон и еду. И порою секс, да.       На любовном фронте дела обстоят немногим хуже. В прошлом месяце у Бекхёна закончились двухлетние отношения, и винить в этом работу не получается, как и мальчишку, которого повстречал в отпуске на Чеджу, и закрутилось. Джехён обаятельный, веселый и вдумчивый, и с ним, правда, до невозможного было хорошо. И Бек до сих пор в глубине души жалеет, что все закончилось. И Бек рад, что все закончилось дружбой, на которую он и не рассчитывал. Но привязанность Джехёна оказывается сильнее, как и привязанность Бекхёна к нему – к человеку, который смог показать, что и его, раненного и потерянного Бён Бекхёна, можно любить и обожать. Забота бывшего парня до сих пор сквозит в каждом контейнере с домашней едой, которыми забит холодильник (и когда успевает, спрашивается), в каждом сообщении «одевайся теплее, олух», в каждом звонке «ты забыл забрать рубашку из химчистки». Бек надеется, что Дже будет счастлив (обязательно будет), и очень печально, что не с ним. Хотя в его «Я подожду, пока буду тебе нужен больше, чем работа, подожду, пока твое «люблю» будет означать то, что ты говоришь, но в данный момент…». У Бека не было причин его держать – держать во вред самому парню. Он ведь действительно его уважал и любил. По-своему. Да и чем черт не шутит. А вдруг, однажды, Джехён все же добьется с помощью всей этой видимой заботы и еще не остывшей любви ответные учащенные удары сердца в груди при виде него? Бек не загадывает. Бек просто работает.       И тут Чанёль.       У Бекхёна нет повода отказать вернувшемуся издалека другу, разве что любимая работа, которая имела его похлеще ненасытного любовника и в последнее время сжирала все силы. «Я приду» печатает он в смартфоне и отправляет, переключая внимание на начальника, который, брызгая слюной, распинается о «Каннамском Потрошителе» и возможности упустить богатого подозреваемого, если прокуратура «просрёт» все сроки предъявления обвинения и улики заодно. Все это Бек слышал вчера и позавчера, а потому спокойно переворачивает страницу «Новости Кореи» и краем глаза следит, чтобы не попасть под «обстрел» слюнных выделений босса.       Бекхён почти валится со стула, когда в гробовой тишине звучит его имя.       - Что? – моргает он глазами, откладывая газету в сторону, и смотрит вопросительно на Прокурора.       - Повторяю для отсталых, Бён. Возьмешь на себя подготовку дела к суду.       Вот и погуляли, Пак.       Бек листает седьмую папку, пересматривая отчеты, неаккуратно расположенные в отдельных файлах, скрупулезно изучая перемешанные по дате улики, и хмурится. Вот чего не отнять у полицейских, так их настойчивости и абсолютного нежелания все делать по правилам. Он вздыхает, поглядывая на часы, и опаздывает уже критично. Мысль, что сегодня хрен он разберется, потому что в своих мечтах потягивает второй стакан пива, не покидает его, а потому с чистой совестью, после получасовых попыток сосредоточиться на документах, выключает настольную лампу, ноутбук и спешит на выход. Вечер пятницы бодрит, и до ресторана, где ждет его со своей невестой Пак, Бек добирается в довольно приподнятом настроении.       И Бекхён, вроде, не дурак и голова у него золотая, о чем свидетельствует и его диплом с отличием и школьный аттестат, да и вообще другие родители и старые учителя в родном городке его детям в пример ставят. Но вот подумать над тем, что Ким-мать его-Минсок тоже будет присутствовать на дружеской встрече, мозгов не хватило. И он замирает пораженно в нескольких метрах от столика, радуясь, что удачно расположенные кадки с фикусами на перегородках скрывают его от друзей, но не друзей от него, и сердце пропускает не один удар, и даже не два – останавливается сердце от взгляда на знакомые, до боли родные черты, а потом падает куда-то вниз, к ногам.       И Бекхён, вроде, не трус, не трепетная лань, о чем свидетельствует наградной лист и медаль со времен армейской службы, где он вместе с командиром во время патруля на границе с «северными братьями» поймал пытавшихся пересечь кордон шпионов. Да и во время тренировок по хапкидо никогда не страшился заведомо сильных соперников, отрабатывая удары со спаринг-партнерами любой сложности. Но при виде Ким-черт бы его попрал- Минсока колени дрожат и непроизвольный страх сдавливает грудь, и «не сейчас, пожалуйста, не сегодня – лучше никогда» красной строкой в голове.       И Бекхён, вроде, не сумасшедший, не человек, страдающий раздвоением личности, о чем свидетельствуют справки из диспансера, где он вынужден проходить комиссию каждые полгода для подтверждения занимаемой должности, да и в семье таких не имеется. Но, несмотря на все свое вмиг взыгравшееся отторжение к данному месту, весь душевный диссонанс, который вызывает Ким-красивый, сука-Минсок, Бекхён не разворачивается и не уходит, а в несколько шагов преодолевает эти несколько метров, прицепляя к губам служебную улыбку, и, перекрикивая общий гам (а друзей собралось за столом человек пятнадцать, не меньше, и затеряться среди них раз плюнуть, но это же Ким Минсок, который даже в миллионной толпе взглядом отыщется), говорит:       - Пак, дружище! Ну, наконец, ты порадовал своей рожей наш зачуханный Сеул! Долго же тебя мотало.       Все внимание разом обращается на него, и со всех сторон раздается греющие чувство собственной важности «О, Бек, заждались… Мы без тебя уже начали, дружище… Бён в своем репертуаре… Привет, господин Бён, время веселья настало», и все в таком духе. Чанёль же подскакивает с места, и Бекхён вспоминает, какой он высокий и неуклюжий, когда длинные руки-канаты обвивают его тщедушно тело и прижимают к груди, грозя сломать надвое.       Чанель рад, что БёнБек сумел выбраться.       Бекхён ощущает на себе весь вечер пристальный изучающий, ловящий каждое его движение взгляд. Бекхён под этим взглядом не расслабляется, много не пьет, но пытается веселиться и не зажиматься. Его покинутый и давно забытый Арансайд со своими золотыми песками. И отгореть должно было все, забыться под грузом времени и новых отношений, но Ким Минсок все равно примагничивает к себе бекхёновский взор из-под взлохмаченной челки, стараясь вновь забрать себе – всего и полностью. Но Бек не мальчишка больше и опыта с лихвой, поэтому «не получится, Ким Минсок» в каждом ответном мимолетном взгляде исподтишка.       Минсок совсем не изменился - разве что линия губ стала жестче да грудь шире.       И «черт подери» от этих ненужных фактов и собственных заметок о Ким Минсоке в голове.       Вечер встречи старых друзей-однокашников подходит к концу глубоко за полночь. Они уже давно не пьют до одурения, и все держатся на своих двоих вполне сносно. Разве что Чонина развозит на голодный желудок, и под ворчание Пака «нечего раньше было начинать» его грузят в такси, в которое запрыгивает еще Тэмин со своей девушкой и Минхо. Все остальные стоят под вывеской ресторана, отсвечивающей кислотно-зеленым, со странным желанием не расходиться подольше, потому что мысль у всех одна – когда еще придется вот так, вместе? Всем в разные стороны и разными дорогами, и, когда тебе почти тридцать, это навевает грусть-тоску по давно утраченным дням юности, потому что с этими людьми связан большой кусок твоих воспоминаний.       Бекхён нарушает всеобщую идиллию, демонстративно зевая, еще раз обнимает Пака, договариваясь на встречу до его отъезда и целует под негодующее «я тебе губы оторву» паковскую невесту – странную, молчаливую девчонку-кореянку с американским гражданством, которую протащили через полмира, чтобы познакомить с родителями (и лететь, наверное, в следующем месяце Бекхёну в США на веселую свадьбу). А потом, засунув руки поглубже в карманы черного, модного пальто, Бек решает обойти стоящие в ряд такси и прогуляться до дома пешком. Ему не помешает развеять туман в голове и остатки алкогольных коктейлей в организме – благо его квартира в паре километров отсюда. И вышагивая по аллее и вслушиваясь в хруст сухих листьев под подошвами своих лакированных туфлей, он совсем не ожидает оклика в спину. И первое желание прибавить шагу, убежать. Но он, может и дурак (и все аттестаты и дипломы в топку, да), и трус (и руки как тряслись весь вечер от нервного напряжения, так и трясутся), и психиатр по нему плачет (и доктор Чон справки выдает на «отвали только быстрее»), но любопытство оказывается сильнее. Бек останавливается, оборачивается и с недоверием к собственному зрению наблюдает, как к нему неспешно, уверенно идет Ким Минсок. И зачем, спрашивается?       - Ты идешь в сторону Хондэ? – осторожно спрашивает Минсок и, не дождавшись ответа, неловко продолжает. –Мне в ту же сторону. Нам по пути, ты не против, если я присоединюсь?       Им по пути – впервые, наверное, за все время знакомства. Бекхён перебирает возможные причины для отказа, но, как на зло, не может найти ни одной, которая бы не выдала его с потрохами. Бек непроизвольно хмыкает, вежливо кивая головой в знак согласия, и надеется, что, возможно, Ким Минсоку хватит мозгов не начинать никому ненужный разговор о том-о сём и, уж тем более, не ворошить прошлые их отношения. Хотя, он уже заранее знает, что не хватит. Потому что, на самом деле, идти в молчании еще более невыносимо. Им обоим.       - Я не ожидал тебя увидеть, - в голосе Мина проскальзывают усталые нотки. - Столько лет прошло… Был уверен, что ты не придешь, если узнаешь, что я тоже буду.       - Я не знал, - в сторону говорит Бек и морщится от чужого, совсем детского «Ооо». Ему даже не надо видеть лицо Минсока, чтобы знать, насколько он сейчас чувствует себя не в своей тарелке. Но Бекхёну вдруг совершенно не хочется быть любезным. Плевать?       Минсок лезет в задний карман джинсов и достает пачку сигарет. Он протягивает ее Беку, но тот качает головой.       - Бросил.       А Минсок не бросил. Он нервно дергает колесико зажигалки, прикуривает, выдыхая дым вверх, делает пару затяжек и выбрасывает недокуренную сигарету в ближайшую урну, не нарушая повисшую тишину с минуту. А потом глухо продолжает:       - Если бы я предвидел…       - То, что? Не пришел? – Бекхён усмехается иронично и поправляет воротник пальто. У него на языке крутится сплошной мат вперемешку с вопросами, которые копились все эти годы. Но Бек сдерживает себя без особых усилий – ему дается это легко за несколько лет работы в прокуратуре. Играться в детский сад не горит - ни по возрасту, ни по статусу. Прошлое в прошлом, помнится. - Да брось, хён, мы взрослые люди. Столько воды утекло, что все сейчас вспоминается как какой-то смехотворный случай из другой жизни. Мы были такими идиотами, что стыдно признаться. Разве, нет?       - Ты прав, - кивает Минсок, и Бекхён краем глаза замечает, как тот морщит лоб и поджимает губы, видимо, раздумывая, стоит или нет продолжать. Бек подает всем своим видом, что не стоит, «пожалуйста, не стоит, Ким Минсок»! Бывший друг, словно улавливая эти невидимые посылы, кивает сам себе второй раз и вскидывается, широко улыбаясь. - Пак тебе успел шепнуть радостную новость?       Спасибо!       - Еще не успел. Мы толком и не общались после его возвращения. Вот, договорились в следующую среду, - Бекхён слегка поворачивает голову, с любопытством поглядывая на оживившегося Кима. - Ты на свадьбу намекаешь?       - Я не знаю, следует ли так подставлять лопоухого… - Мин продолжает загадочно лыбиться и смотрит себе под ноги, но Бек догадывается, что Пака сейчас сдадут с потрохами, и Минсок просто подшучивает над ним. Бекхён не против. Бекхён внезапно ощущает, что сам начинает непроизвольно улыбаться от этой театральной минсоковской таинственности.       - Я должен быть готов, ты же понимаешь!       - Только это должно остаться между нами.       - Я - могила, хён. Обещаю, мое лицо будет одно сплошное удивление, когда он мне все расскажет.       - Вот в это я верю, - тянет Минсок, широко и искренне улыбаясь. И, будто боясь передумать, скороговоркой выдает: - Чан хочет попросить тебя быть шафером, ту-дум!       - Это самая страшная тайна, которую я когда-либо слышал! – Бекхён прикладывает руку к сердцу и выпучивает глаза, изображая высшую стадию потрясения, но после смеется хрипло. - Почему не тебя?       Минсок пожимает плечами.       - Ему кажется, что веселый, харизматичный Бён Бекхён больше подходит на эту роль, чем молчаливый, замкнутый Ким Минсок. Ты знаешь, я без двух стаканов высокоградусного двух слов без запинки связать не могу.       Бекхён пытается в его словах найти обиду или зависть, но чего нет, того нет. Мин не выглядит грустным или обделенным, и тогда в голову закрадывается подозрение, которое укрепляется, стоит уловить хитринку в раскосых глазах.       - Это твоя идея, да? Как ты мог, хён? Это же такой стресс для бедного меня!       Бекхён не понимает, как им удается после стольких лет спокойно находиться рядом, обсуждать ничего не значащие вещи (прости, Пак), даже пытаться шутить, но Бек незаметно для себя расслабляется и почти перестает ощущать ту тяжесть, которая десятитонной глыбой придавила его несколькими часами ранее, стоило лишь увидеть Минсока. Они оба продолжают жить, смотреть вперед и строить планы на будущее. Ни один из них все же не погряз в пучине отчаяния и разбитых иллюзий. У Бекхёна от присутствия рядом Мина – протяни руку и дотронешься – на душе еще не спокойно (и будет ли когда-нибудь, большой вопрос), но уже не тянет бросить все под ноги Ким Минсока за одно единственное слово.       Но если бы у Бекхёна был выбор, то он бы всеми способами постарался избежать этой встречи.       Бек притормаживает на одном из перекрестков и смотрит на высотку, выглядывающую из-за двухэтажных магазинчиков на другой стороне проезжей части.       - Пришли. Мне здесь налево.       Минсок прослеживает за его взглядом, и улыбка вновь исчезает с его губ. Он становится вмиг серьезным, чем немного пугает Бека.       - Мы живем почти рядом. Странно, что за столько лет ни разу не столкнулись, не встретились.       - Видимо, нам это было не нужно, - философски замечает Бекхёна и глубже засовывает ладони в карманы пальто. Ноябрьский ветер треплет волосы, забираясь за шиворот, и пора бы уже достать шарф. Минсок вдыхает глубоко холодный воздух и медленно говорит на выдохе, заметно подбирая нужные слова. Решился все-таки. Черт!       - Ты можешь не верить, но я очень рад тебя видеть. Мы не чужие люди с тобой. Я… часто вспоминал тебя… До сих пор думаю, каким нужно быть слепым, чтобы не увидеть…       Сплошная слезливая чушь – вот, что слышит Бекхён. Он грубо прерывает его взмахом головы, словно норовистый конь, надменно ощеривается, стараясь спрятать под прикрытыми веками «заткнись, прошу, не усложняй мне жизнь», и делает шаг от Кима. Ему кажется, что Минсок все испортил своими попытками почистить карму от прошлых ошибок, но Беку эти его откровения и потуги вернуть сломанную дружбу нахрен не сдались. Не через столько лет, когда всё затянулось, улеглось, и возврат в прошлое сравним с гибелью.       Да и какая дружба между ними? Не смешите!       - Не нужно, хён. Спасибо за прогулку, но время позднее, мне пора спешить.       Бек уже собирается уходить, но его останавливает неожиданный вопрос, который, в принципе, не должен был прозвучать из уст Ким Минсока. Но звучит. С плохо скрываемым интересом в голосе, во взгляде, который следит за реакцией Бёна, и «не соврешь, даже не старайся» на дне темных, разбавленных желтыми лужами от света чугунных фонарей рядом с ними.       - У тебя кто-нибудь есть?       - Не уверен, что это должно тебя волновать, хён, - отвечает ровно Бекхён, а у самого какое-то нехорошее предчувствие от чужого желания слегка покопаться в его личном. Вот ему, по большому счету, совсем не интересно выяснять, есть ли у Ким Минсока кто или нет. Вот, честное прокурорское.       - Значит, есть. Парень, девушка?       Вот, смешной этот Ким Минсок, правда.       - Кот, - цедит Бекхён и ехидно усмехается. - Береги себя, Мин. Прощай.       Бекхён резко разворачивается и быстрым шагом идет к проезжей части, отделяющей аллею от главной улицы. Он, переходя дорогу, на всякий случай, крутит головой влево-вправо, хотя автомобилей после полуночи в этой части города практически не бывает, и старается не думать, что оставляет за своей спиной. Кого оставляет. Но звонкий оклик заставляет притормозить у самого тротуара и обернуться.       - Эй, Бён Бекхён! Если бы я осмелился позвать тебя вместе выпить на следующие выходные, ты бы согласился?       Бек не останавливается, идет задним ходом (благо дорога до дома заучена до автоматизма) и не спускает глаз с одинокой фигуры в кожаной куртке на той стороне улицы. Инстинкт самосохранения пульсирует тоненьким «опасность», а Бекхён всегда доверяет своим инстинктам.       - Нет, Ким Минсок, откажусь! Я, знаешь ли, стал чрезвычайно самоуверенным и избирательным. И в друзьях тоже.       Минсок неожиданно откидывает голову и смеется - по-мальчишески громко, заразительно, чем пугает Бека. У того автомат дает сбой, и он чуть не врезается в столб за спиной, спотыкаясь на ровном месте.       - А я так и остался упрямым, Бекки, - выкрикивает Минсок и машет рукой на прощание. - До встречи!

***

      У Бекхёна март и странное, неизведанное чувство абсолютного счастья. Он вытягивает ноги и откидывает голову на спинку скамейки, разглядывая ярко-голубое небо между ветвей цветущей вишни. Мимо пробегает детвора, весело крича и тыча пальцем в воздушного змея, зацепившегося за кроны дерева, но даже они не выводят Бека из состояния гармонии с собой и окружающим миром. Рядом с ним два стаканчика кофе и пакет с бутербродами из Старбакса – заслуженный обеденный перерыв еще никогда не был таким приятным и волнующим.       - Заждался? - раздается голос над ухом, а сбоку приземляется тело в офицерской форме Сеульской полиции. И это тело настойчиво продолжает дуть в ушную раковину, вызывая мурашки по спине.       - Прекрати. И быстрее пей свой кофе, иначе остынет.       Наглые руки лезут в пакет, выуживая «деликатес» с индейкой и красным сладким перцем.       - Это все мне? Я с твоими фаст-фудами скоро в форму не залезу.       Бекхён приподнимается и тянется к своему неблагодарному мужчине.       - Отдай. Сам съем, если ты такой привередливый.       - Еще чего, - скалятся ему в ответ, выставляя неровные клыки, а потом, для наглядности своих слов, откусывают почти половину.       Бекхён щурится от лучей солнца, бьющего прямо в глаза – и тот специально так сел, вот ей богу, назло, – но все равно следит за поглощением бутерброда.       - А ты сам ел?       - Я тебя тут полчаса жду. Конечно, я уже поел.       - Вечером приготовлю что-нибудь более съедобное. Ты не задерживайся только.       - Кто бы говорил, мистер «спасу всех» и «у меня очередной завал, малыш, сходи к тетушке О».       - Кстати, ты завернул мое последнее дело на доследование. В другом районе у меня проблем с прокурорами не было. Объясниться не хочешь?       - Можешь наказать меня сегодня ночью, - томно отвечает Бекхён и снова откидывается на скамейку. - А завтра приступай к изучению распечаток биллинга, который ты упустил из вида.       Когда ответа не следует ни через минуту, ни через две, Бекхён нехотя поворачивает голову и вопросительно приподнимает брови, мол, ну, чего замолчал. А потом их глаза встречаются, и Бек напоследок выдыхает через зубы «черт» перед полным погружением. И нет там больше дна, одно сплошное золотое песочное море.       «Люби меня, пожалуйста. Я так долго этого ждал».       И Бекхён любит. По-другому просто не умеет. По-другому с Ким Минсок не получается.

...был любим Ким Минсоком.