Стремление к прекрасному

Гарриет Поттер любила рисовать. Мало кто знал это. Ремус говорил, что у неё это от мамы, и Гарри была рада, что хоть что-то (кроме такого сомнительного факта зелёных глаз и женского пола) связывало её с той далёкой Лили Эванс о которой все говорили. Но всё же, никому их не показывала. Даже верной Гермионе, которой, как она знала, она могла рассказать всё, что угодно. И далеко не потому, что не любила это своё маленькое хобби. Далеко не поэтому. Была ещё одна причина, которая раздражала Поттер изо дня в день. А всё началось вполне обыденно. Первый раз, когда Директор устроил внеплановый рождественский бал, она не подумала ничего такого о своём увлечении. Это ведь вполне естественно. Она просто констатирует факты. Конечно же. Разумеется, она не стала особо переживать по поводу наряда и взяла красную рубашку с брюками. Она думала, что слишком выбирать не стоит. Правда потом она об этом сильно пожалела. Когда Малфой зашла в зал, Гарри лениво вырисовывала рожицу Рона на краю листка, парочку которых она всегда носила в брюках. Гарри не поднимала взгляд. Поэтому Рон пихнул её, и, дождавшись вопросительного взгляда, прошептал: -Посмотри на Малфой, — Рон указал куда-то ближе к выходу и добавил: — Вечно выпендривается. Гарри действительно посмотрела. Правда, как ей казалось потом, зря. Ибо она тут же закашлялась, привлекая внимание Рона. -Знаю, видок ещё тот. Вырядилась как не знаю кто. Гарри его почти не слушала. Будто принцесса, думалось ей, не хватает только диадемы. Или ещё чего-нибудь, Гарри в этом не разбиралась. И, если забыть про тот ещё Малфоевский характер, это действительно было красиво. Гарри почему-то подумалось, что лучше не дать такой красоте пропасть втуне. Поэтому, вытащив из сумки карандаш — спасибо Гермионе, что вечно заставляет таскать с собой всё необходимое — и новый листок, которых у неё завалялось аж два, она высунув язык, рисовала длинное платье серого цвета, что так шло его обладательнице, и даже не заметила, когда Рон ушёл с танцевать с какой-то хаффлпаффкой. Гарри только закончила, как Дракония, видимо, заметив её, прожгла ту таким холодным взглядом, что ей удалось даже немного остудить Поттерово стремление к прекрасному. Во второй раз Гарри обнаружила в себе какое-то странное стремление узнать её поближе. В прямом смысле этого слова. А конкретно, приставив ей палочку к шее, стоять и любоваться нахмуренными бровями, поджатыми губами, слегка бледноватой кожей, и родинкой (как она могла не заметить этого раньше) на носу. И совершенно не ожидать, что ей тут же прилетит. Кулаком по носу. Гарри растерянно плюхается на пол, но тут же берёт себя в руки — ага, как же — и неожиданно выпаливает: -У тебя красивые глаза. В ответ же Малфой бросает что-то вроде: «Ты только поняла это?» и уходит, гордо подняв подбородок. На следующий день у неё появляется ещё один рисунок. Так продолжается какое-то время. На свет появляются рисунки рук, запястий, глаз. Рисунки различных настроений Малфой: от раздраженно поджатых губ, до редких пока-никто-не-видит улыбок. И это бы так и продолжалось, если бы не один случай. Гарри, всё-таки решившаяся показать рисунки Ремусу, авось и поймёт. Бежала по коридору с папкой, и молясь, чтобы никто не встретился ей на пути. Мольбы не были услышаны. -Потте… — собиралась прошипеть Малфой, как вдруг посмотрела вниз, и лишилась дара речи. Что было очень странно, ибо когда вы видели Драконию, лишившуюся дара речи? Гарри стало интересно, и она опустила взгляд. И чуть не вскрикнула. По полу были разбросаны её рисунки, тогда как папка оставалась в её руке. Как так вышло, она не знала, и была слишком смущена, чтобы думать об этом. Дракония же, тем временем, присвистнула: -Не думала, что ты у нас сталкер, Поттер. И, когда та уже готова была провалиться в землю от стыда, Малфой псевдозадумчиво добавила: -Раз уж я стала твоей музой, то давай хоть, в Хогсмид сходим?