Там тихо, Хён...

Дождь даже не помышлял о том, чтобы прекратить заливать улицы города. Некоторые капли падали на белый подоконник, увлажняя неубранные вовремя ноты. Лёгкие порывы ветра так и норовили перевернуть страницу, дабы обильнее смочить сборник произведений великого композитора. Весенние грозы, это так неправильно. Разве погода не должна «реветь» осенью? Природа умирает, медленно и мучительно, а затем бездыханное тело окутывают белым саваном снега. Весной же всё должно оживать. Что говорят люди? Травка зеленеет, солнышко блестит? Ну и где ваше чёртово солнце? Отпуск решило взять за свой счёт? Настроения и так никакого за два месяца до последних экзаменов, а тут ещё и ливень с молниями. Просто потрясающе. Юнги положил руки на открытую крышку рояля и уткнулся в них лбом, выдыхая. От пассажей уже голова кругом идёт, от этих чёрно-белых клавиш рябит в глазах, а от классического бреда откровенно начинает подташнивать. Почему ему, студенту последнего курса, нельзя самому себе выбрать понравившуюся программу? Это несправедливо! Он же не ребёнок, ему известны все требования и претензии… Эх, да что уж об этом жалеть. Всё равно ничего не изменить. В голове раздался до боли знакомый смех. Да, если бы он был здесь, то мысли бы не скатывались в мрак с огромной скоростью. Чудом поступивший на бюджет танцор легко обнял бы угрюмого пианиста за плечи, освещая всё вокруг своей широкой и искренней улыбкой, и начал бы опять нести всякий бред о том, что вселенных бесконечное множество, что время — осязаемая материя, которая принадлежит тем, кто умеет с ней управляться. Что всё можно изменить, всё можно исправить. — Нужно только сильно захотеть, Хён! Закрыв крышку, Юнги отошёл к подоконнику и небрежно отодвинул промокшие ноты. Погода отвратительная, но она полностью отражает настроение парня. Даже если бы за окном ярко светило трижды проклятое за безответственное отношение к своей работе солнце, Мин бы всё равно нашёл, к чему прикопаться. Потому что его личное Солнце сейчас заперто в четырёх стенах с мягкой обивкой. И в этом только его, Юнги, вина. Парень медленно перевёл взгляд на деревянную дверь. Тишина давила на уши, но спустя несколько мгновений её нарушило тихое сопение. Или измученному студенту уже мерещатся посторонние звуки? Во всём колледже в воскресенье можно было насчитать только пару человек, и то учитывая самого Юнги, потому что у него есть разрешение на занятия по выходным. Поэтому посторонние звуки на своём этаже, на котором кроме пианиста никто находиться не мог априори, немного напрягали нелюдимого музыканта. К тому же это были не шаги, а чёртово сопение. Словно кто-то стоит за дверью и тяжело дышит, подсматривая за парнем в замочную скважину, и чего-то ждёт. Юнги сильно потряс головой, сгоняя наваждение. Он просто перезанимался, ничего необычного. Такое и раньше случалось. Студент потянулся к своей сумке и достал оттуда небольшую баночку с капсульными таблетками. Закинув одну в рот и запив медикамент водой, парень вернулся за инструмент. Ему снова показалось, что за дверью кто-то дышит. Но теперь это сопровождалось скребущими звуками. — Кто там? — раздражённо спросил пианист, даже не собираясь проверять, к кому был обращён его вопрос. В то же мгновение всё стихло. Парень закатил глаза, утыкаясь взглядом в пустующий чёрный пюпитр, — Ну и прекрасно, у меня глюки. Положив руки на клавиши, музыкант долго собирался с мыслями, прогоняя программу в голове. Но как только он наконец решился по-настоящему прикоснуться к инструменту… I'm the one I should love in this world… Стул с грохотом упал на спинку, когда Юнги подскочил на ноги, не веря собственным ушам. Из окна на пятом этаже, ровно над его кабинетом, играла та песня, на которую ставил танец… — Чимин… — хрипло вымолвил блондин, прижимая руку к груди. Быть того не может… Он же должен быть сейчас совсем не здесь! Или это снова галлюцинации на фоне переутомления? Пианист подавил желание броситься на этаж выше, чтобы проверить свою догадку. Даже если это и правда его Чимин-и, он сейчас не захочет его видеть. А если нет… То зачем зря тревожить человека? Однако как велик соблазн… Юнги улыбнулся сам себе, поднимая стул с пола и вновь сел за рояль. Был один способ проверить, кто же сейчас пытается обрушить на него потолок. Выждав нужный момент, парень начал играть ту мелодию, что звучала сверху. Абсолютный слух ещё ни разу его не подводил, позволяя подбирать любой аккомпанемент. Только вот в партии вокалиста «хитрый негодяй» нарочно ошибался. Всего полтона, казалось бы, невелика беда. Но не для тех, у кого пунктик на кристальной чистоте исполнения любимой композиции… Мин так увлёкся своей игрой-батлом с музыкальным центром на пятом этаже, что даже не услышал скрипа двери в собственном кабинете. А долгожданный гость прикрыл деревянную преграду спиной и наблюдал за быстрыми пальцами, шустро передвигающимися по клавиатуре. И обнаружил себя только по окончанию композиции тремя тихими хлопками. — Круто, Хён. Пусть и до сих пор неидеально. Юнги опустил руки на колени, не в силах посмотреть на «критика». Ему было страшно увидеть его снова, спустя несколько недель разлуки. Хёна считали другом, а Хён подвёл… Теперь пианист ловил каждое движение со стороны дверей. Видел, как некогда солнечный мальчик теперь приведением опустился рядом с музыкантом на колени и уткнулся влажным лбом в плечо старшего товарища. Слышал то самое сопение, что мерещилось ему некоторое время назад. И чувствовал лёгкую грустную улыбку на пухлых губах. — Ещё… — тихо раздался высокий голосок танцора. Юнги вздрогнул, не ожидая подобной реплики от донсена. — Что «ещё»? — нерешительно переспросил парень, боясь сделать лишнее движение. — Играй. Ещё. Пожалуйста, Хён… — последнее предложение Чимин проскулил, оседая на пятки и тыкаясь макушкой в чужое бедро. Повинуясь просьбе, пианист вытер вспотевшие ладони о штаны и принялся играть первое, что приходило ему в голову. Естественно, это были не классические произведения. Так, обычные мелодии, которые можно найти в плейлисте практически любого человека, хоть чуть-чуть причастного к искусству. Сидящий подле «маэстро» мальчик немного двигал головой в такт, иногда неслышно подпевал знакомым моментам, но при этом продолжал жаться к чужим ногам. Юнги стиснул зубы, отрывая взгляд от клавиш и поднимая его к потолку. Как всё это неправильно… Когда поток идей иссяк, Мин убрал руки обратно на колени и посмотрел на друга, который так и продолжил сидеть возле музыканта. Некогда блёкло-рыжие волосы теперь стали ярко-красными, смуглая кожа исчезла от недостатка витаминов и теперь конкурировала с аристократической бледностью Юнги. И это он ещё головы не поднял. — Когда тебя выпустили? — осмелился подать голос старший, осторожно проводя ладонью по мягким волосам. Словно он не перекрашивал их около сотни раз за последние пять лет. — Три дня назад, — шёпотом ответил танцор, судорожно сглатывая, — У меня больничный на всю следующую неделю. Мне, видите ли, надо отлежаться после всех пережитых событий. А мне не надо, Хён. Мне не надо… Ощутив неладное, Юнги поднял голову друга на себя. На щеках блестели дорожки от слёз, глаза припухли и покраснели в тон волосам. Такой вид солнечного мальчика очень пугал. — Ты чего?.. — непонимающе спросил Мин, поднимая недавнего больного на ноги и крепко обнимая, прижимая к себе едва ли не до хруста рёбер, — Чимин-и, не плачь… Парень нервно хихикнул. «Не плачь». Именно это ему и сказали родители, когда собирали его вещи для переезда в психиатрическое отделение больнички их давнего знакомого. «Поколят тебе витаминчики, попьёшь лекарства, тебе станет лучше, и мы заберём тебя обратно. Обещаю.» Чимин искренне не понимал, зачем это всё? Что он сделал, как именно проявил «натуру психа», что его не просто в палату определили, а в этот проклятый «белый куб». Дяденьки в белых халатах сломали его. Но страшнее было другое… — Там было так… Тихо… — шептал Чимин, невольно увлажняя рубашку друга в районе плеча. — Так тихо, Хён… Ничего вокруг двадцать часов в сутки. Я сам себя не слышал… Я кричал, но не издавал ни звука. И рядом не было никого… Даже тебя… — он поднял затравленный взгляд на своего хёна, — Почему ты не приходил?.. Юнги сглотнул застрявший ком в горле, не зная, что ответить. Чимин в нём нуждался, нуждался как ни в ком более, а он… «Экзамены, экзамены». Да к чёрту эти экзамены! — Мин-и, я… — Я знаю, что это ты подтолкнул моих родителей к такому решению, — вдруг сказал танцор, достаточно серьёзно, чтобы пресечь любые попытки перебить его. — Думаю, даже знаю, почему. Ты видел, как я говорил сам с собой, да? И побоялся, что у меня какие-то отклонения? Пианист отпустил друга и взял его за руки. — Прости меня, Мин-и, — еле слышно произнёс Юнги, стараясь унять подступающую дрожь в пальцах, — Но ты же ничего не говорил мне. Вспомни сам. Эти таблетки, твои исчезновения. Ну, и да, эти разговоры с самим собой… Я беспокоился за тебя. Я не хотел, чтобы ты исчез из моей жизни… — Так будет не хватать моих приставаний и покушений на покой?.. — еле заметно улыбнулся Чимин, делая шаг назад и выскальзывая из рук хёна, — Моих вечных проблем, болтовни обо всём и ни о чём одновременно. Я же нервирую тебя, это ты говорил перед зимней сессией? Юнги почувствовал себя подонком. Если до этого момента он ещё пытался себя хоть как-то оправдать, то теперь чужие слова буквально добивали каменное сердце блондина. Прежний Чимин никогда бы подобных слов не произнёс. Он бы посмеялся, сказал, что и так знает, как Хён его любит. А про все плохие слова просто бы забыл… Он уничтожил своё Солнце своими же руками. — Так вот куда они делись… — хмыкнул Чимин, отрывая пианиста от раздумий над своей никчёмностью в отношении дружбы. Паренёк потряс таблетками и повернулся лицом к старшему, — А я думал, что не заметил, как использовал целую банку. И откуда же?.. Музыкант слегка замялся, но взгляд выдержал. — Я не знал, когда ещё тебя увижу. Ну, и… Помогают эти таблетки хорошо. Действительно усталости не чувствуешь. — Значит, с этим пунктом разобрались, — кивнул сам себе младший, почему-то возвращая упаковку назад в сумку Юнги, — Что там тебя ещё напугало? От чего, по-твоему, меня лечили? — Чимин… — Скажи, — с нажимом произнёс парень, проезжаясь пальцами по роялю. Импровизированная гамма разрезала воздух, оставляя после себя лишь звенящую тишину и тяжёлое дыхание двух близких людей. — Говори, не молчи, Хён. Я не могу больше находиться в тишине. — Ты разговаривал сам с собой… — нехотя напомнил пианист, опускаясь на свой стул и подпирая голову рукой. Пак потеребил нижнюю губу указательным пальцем, вспоминая, где же именно его могли застать за подобным занятием. Но память услужливо предоставила ему парочку вариантов. — В зале перед зеркалом и у фонтана в парке? — Юнги кивнул, и танцор немного напрягся, — А ты слышал, что я говорил? — Нет, ты же был далеко. Чимин кивнул, нервно облизывая губы и опираясь бедром на инструмент. Тишина снова начинала давить на ушные перепонки, а с некоторых пор это было невозможно вынести. — Ты не виноват, Юнги… — быстро нашёлся парень, лишь бы заполнить пустое пространство хоть какими-то словами. Блондин же вздрогнул. Младший никогда раньше не называл его по имени, с самого знакомства Мин стал для младшего Хёном, — Ты поступил, как настоящий друг, который беспокоился за своего непутёвого донсена. На твоём месте так поступил бы каждый, да? А ты не просто друг, ты Хён, так что я не могу на тебя сердиться, не могу ставить под сомнения твои решения, не могу думать о тебе плохо, даже если иногда хочется. Хоть насильно себя попытайся заставить — ничего не получится. Знаешь, Хён, почему родители приняли такие кардинальные меры? Они устроили обыск в моей комнате после твоих тонких намёков на моё нездоровое сознание. И они нашли причину, чтобы запереть меня. Для них мой диагноз — болезнь, от которой надо лечить, хотя многие с подобным живут всю жизнь, лишь детей своих иметь не могут, — Юнги непонимающе смотрел на младшего, пока тот тарахтел без умолку. Его настолько напрягала тишина, что он, кажется, говорил всё, что могло прийти в его бедную крашеную голову, — Меня там не вылечили, Хён, потому что главная причина моей болезни просто ненадолго выбыла из моей жизни. Выбыла, но не исчезла. Когда мама с папой об этом узнают, думаю, они меня повесят, — Чимин нервно хихикнул, а на глаза снова стали наворачиваться слёзы. Тишина была настолько невыносимой… И поток сознания предоставил ему выбор. Остаться сейчас в тишине, опять, ведь Юнги никогда не был болтуном, а заставлять его играть снова — садизм. Или же продолжить свою глупую болтовню, раскрывая душу Хёну, даря ему все свои секреты, за которые он может поплатиться самым страшным. Самим Юнги, его дружбой, его присутствием в своей жизни. И Пак бы выбрал первый вариант, ведь второй означал просто смерть для мальчишки. Но он слишком слаб. А тишина делает слишком больно. Мальчик всхлипнул и улыбнулся растерянному Мину, — А знаешь, кто причина моей болезни? Ты, Хён. Да-да, ты. Я не упоминал, что мои родители — ярые гомофобы, считающие отклонение от нормы — смертельной болезнью? Ха… Мне казалось, что всё в порядке, что о моей проблеме в отношении тебя никто не узнает, но… Ты такой, ты… Хён… — Чимин запустил руку в волосы и крепко зажал их в кулак. Он понимал, насколько жалко сейчас выглядел, но замолчать не мог. Тишина страшнее смерти, — Когда мы познакомились, ты был прикольным и классным Хёном для меня. А теперь ты другой, ты… Восхитительный, ты непревзойдённый, ты невероятный, и я не могу… Я… — сознание парня било тревогу, понимая, что происходит, но внутренний страх заставлял нести то, что погребало мальца без шансов на возрождение, — Ты заметил, что я стал избегать тебя, потому что я не мог быть рядом. Ты лишал меня рассудка, Хён. Своей улыбкой, от которой у меня до сих пор голова кружится, музыкальными руками, о которых я во снах мечтаю, мудростью, которой мне не достичь и по истечению ста лет… Я не хотел, чтобы ты знал, я же помню, как ты был влюблён в… Как её… В однокурсницу свою бывшую, в общем… Я не хотел испортить нашу дружбу, Хён, поэтому попытался… Но не получилось… Я говорил сам с собой, пытался себе внушить, что моя ориентация — мимолётная обманка, что всё это я себе выдумал из-за недостатка общения. Но у меня не получилось себя убедить… Чёрт, мне лучше просто… Чимин проскользнул мимо Юнги и быстро открыл дверь, но покинуть пределы кабинета ему не позволили. Блондин дёрнул младшего за руку и закрыл тому рот, заставляя просто смотреть себе в глаза. Пак тихо заскулил, боясь того, что последует за этой тишиной. Сейчас Мин оттолкнёт его, если не ударит, и велит забыть о том, что он существует. Или же нервно улыбнётся и через несколько дней маленький Чимин-и снова окажется в «белом кубе»… — Много болтаешь, Мин-и, — коротко сказал Юнги, убирая руку с пухлых губ напротив, — Давай, умести всю свою тираду в одно предложение. Если оно мне понравится, то ты сможешь уйти. Чимин прикусил язык. Вот и настал его смертный час. Даже доктора в больнице с уколами так не пугали его, как сложившаяся ситуация. А пианист терпеливо смотрел в карие глаза младшего и ничего не делал. И молчал. Это конец. — Я люблю тебя, Юнги! — быстро выпалил Пак, зажмуриваясь и закрывая лицо руками. Он бы дополнил эту фразу множеством эпитетов, но Мин велел всё уместить лишь в одно предложение. И оно уже прозвучало. Понравилось ли оно ему? Чимин боялся спросить. Ведь это будет второе предложение. А вокруг тишина. А ему нельзя говорить. Не выдержав молчания, которые длилось уже пятнадцать секунд, парень убрал руки от лица и приоткрыл один глаз. Хён всё так же стоял напротив, но лицо его не было искажено гневом или раздражением. Не было даже этого нервного испуга. Юнги просто… Улыбался. — Это объясняет многое, — произнёс музыкант, проводя длинными пальцами по чужому затылку, — Мин-и, ты… Болван, ты знаешь? Неужели ты думал, что я могу навредить тебе? Или что я не пойму? Пак нервно хихикнул, немного расслабляясь. — Честно, была такая мысль… — За подобные мысли я буду наказывать, — ласково пообещал блондин, другой рукой гладя донсена по голове, — Но не сегодня. — Моё предложение тебе понравилось? — робко спросил парень, едва заметно прикусывая нижнюю губу от волнения. Мин медленно, но удовлетворительно кивнул. — Да, оно мне понравилось, Мин-и. Как и договаривались, ты можешь уйти, — противореча своим словам, Юнги закрыл дверь ногой и прижал к ней ничего не понимающего «больного», — Но скажи, ты правда этого хочешь? Танцор отрицательно помотал головой. Внутри всё трепетало от волнения. То, что происходит сейчас, и вообще это поведение Юнги… Он о таком даже не мечтал… — Не хочу… — Тогда не уходи. Потому что я этого тоже не хочу, — выдохнул старший в губы Пака, после накрывая их своими. В поцелуе не было никакой страсти или настойчивости. Обычное касание, немного робкое, чуть детское, но вызывающее просто бурю эмоций у ребёнка, для которого этот поцелуй был первым и самым лучшим. — Хён… — восторженно выдохнул Чимин, когда старший перешёл лёгкими поцелуями с губ на линию челюсти, а затем и на шею, — Я так люблю тебя, Хён… — Я знаю, — улыбнулся Юнги, за талию прижимая к себе своё вновь засиявшее маленькое Солнышко, — Я тебя… Я тоже тебя люблю, малыш. Парень счастливо пискнул куда-то в район шеи старшего. И пусть вокруг никто вновь не издаёт ни звука. С Юнги тихо. Но не страшно.