Просто мечта была одна

— У тебя тут мороженое. — Насхайм указывает на перепачканный нос своего парня, весело и, как всегда, по-доброму усмехаясь. Он глядит с таким восхищением и с неимоверной любовью — всё это реками, до безумия голубыми, плещется в глубине глаз Эвена. Исак забавно вертится в поисках хоть какого-то отражающего предмета, так что совершенно не замечает в миг подошедшего парня, который с неистовой силой прижимается к трепыхающемуся от обожания телу. — Вот тут, — шёпотом, непозволительно соблазнительно говорит прямо на ухо, обдавая кожу приятнейшим теплом. Вальтерсен тут же замирает, но не от страха или смущения, нет, — тому виной до сих пор подкашивающиеся колени, которые каждый раз предают их хозяина при таком близком контакте с обладателем восхитительных блондинистых волос. Эвен сперва тянется пальцем, дабы убрать грязь с чужого лица, однако в пяти миллиметрах замирает, ухмыляется и наклоняется сам. Лизнув нос Вальтерсена, он забирает подтаявший пломбир, а после опускается — до ужаса медленно, растягивая это мгновение — и целует. Тягуче, до восторженных писков сладко, он делится банановым мороженым с парнем помладше, разделяя его вкус на двоих. Когда угощение заканчивается, Насхайм на мгновение отстраняется, однако сразу же дарит любимому очередной целомудренный поцелуй, и ещё напоследок мазнув губами по губам напротив, отходит на шаг. — Вот теперь нет ничего, — довольно улыбается, подхватывает пшеничного мальчонка под руку и немо просит следовать за ним. Про свои десерты оба напрочь позабыли, слепо восторгаясь каждым движением друг друга. ° ° ° Солнечные лучи с огромными усилиями пробиваются сквозь плотные занавески ролл-штор, так что в комнате царит полумрак, и тела двух полуобнажённых парней освещает только мизерный кусочек света от заходящего огненного шара. Сейчас, в этот самый момент, в ту секунду не услышать даже и усталого голоса. Кто-то лежит у кого-то на груди, превозмогая усталость и держа глаза открытыми. Через силу, но желание насладиться близостью любимого человека превышало всякие физические потребности. В небольшом помещении висит спёртый запах пота и отголоски от недавнего занятия, однако брезгливо зажимать носы никто не спешит. Кожа до невозможности липкая, но Исак всё равно — даже с неким отчаянием — прижимается к разгорячённому телу, с удовольствием отмечая ответные объятия. Им комфортно, им хорошо, они счастливы. И никто не поскупится на восклицательный знак, так что… «!» Молча поднимает голову с широкой груди, точно так же безмолвно улыбается и без слов выпрашивает поцелуй. Он со вкусом спермы — и тут непонятно, чьей именно. Неважно, абсолютно неважно. Никого не волнует. ° ° ° Какой-то парень  подходит и смотрит в упор. Смотрит. Пытается делать это максимально сердито, но отчего-то не выходит. Ведь как он может придать себе свирепый вид, если он совершенно не зол? Нахмуренные брови не спасают — весь настрой выдают складки у глаз. Исак готов пересчитать каждую, поцеловать каждую, только бы ни одна из них никогда-никогда не исчезала с любимого лица. Эвен видит. Он видит невинность ребёнка, сидящего перед ним. Разглядывает их и упивается этой красотой. Ему нравится видеть этого малыша каждый день, нравится возможность поцеловать его в любое время, нравится без преград трепать золотистые волосы. А если кто-то посмеет ему препятствовать — обойдёт и всё равно будет со своим мальчиком! Улыбается. Насхайм не сдерживает себя и улыбается. Он готов никогда не стирать свою улыбку — стоит Исаку попросить. Он будет оберегать, всегда будет рядом и не позволит никому их разделить. Кто-то знает, почему? Потому что любит. Ответ слишком прост, и каждый ответит — он любит. — Сиди смирно, Исак, — Вальтерсен вмиг выпрямляет спину, хоть та уже и затекла — он тоже любит. Эвену нужно больше практики — он ему поможет и всегда поддержит. Сейчас на голове младшего красуется шикарный венок, который сплёл Насхайм. На самом деле венок один из самых обычных, — кое-где выглядывают единичные цветки, также из общей картины выбиваются какие-то зелёные растения, но в основном всё сделано из ромашек. Это всё неважно — Исак сказал, что он шикарный! — Люблю тебя! — подходит и быстро чмокает. Однако удовольствие всё равно растягивает — медленно берёт в обе руки лицо младшего, большим пальцем поглаживая скулу, а потом оставляет скоростной поцелуй и мигом отстраняется — на лице вновь расцвела симпатичная улыбка. Эвен, не медля ни секунды, берёт в руки камеру и делает несколько снимков. Исак восседает под широченной ивой, которая слишком устала — свесила свои ветви. Она доживала оставшиеся дни на пустующей поляне. Тут почти не было больше ей подобных, лишь несколько лавочек и бессчётное количество клумб, однако плакучее дерево компенсировало эту маленькую потерю своими восторгающими размерами. Сейчас, на удивление, это место заливало своими лучами солнце, которое непозволительно редко радует хмурое Осло своими визитами. Исак также, на некоторых снимках, непроизвольно щурился от попадающих в глаза лучей, однако фотографию это ничуть не портило, совсем наоборот — дополняло своей живостью. Казалось бы, этот момент не может испортить ничего, так? Скорее всего, нет, но лишь в одной из параллельных вселенных. В кармане рюкзака раздаётся звонок. Звонок чьего-то телефона. — Да, пап? — голос сразу становится до чёртиков испуганным, будто нашкодил маленький ребёнок. Глаза выпучены и с ужасом уставлены на своего парня. — Я, эээ… С Юнасом, домашку делаем, — а голос-то дрожит, ему страшно, и он боится сказать правду. — Нет, пап, я не обманываю тебя, — даже не моргает. — Нет-т… Я-я не с ним. — Чёрт, Исак, что же творишь с Насхаймом? По детскому личику скатывается одинокая слеза. ° ° ° — Я не могу, Э-эвен, — голос приглушённый, будто микрофон телефона закрыли рукой. Чтобы не слышать, чтобы не узнать. Но от Насхайма скроешь хоть что-то? Исак ведь совсем не умеет врать. — Исак, только честно, это что-то серьёзное? — из трубки разносится встревоженный вопрос. — Нет, ничего такого, — всхлип. Такой отчаянный и полный мольбы, у Эвена сердце разрывается. Его колотит. Разбивает кое-кто определённый. — Я приеду, мне плевать, — открывает дверцу шкафа, дабы достать нужную одежду, однако его перебивают. — НЕТ! — слишком отчаянно, слишком больно от этого. — Пожа-а-луйста, не надо. Ты не знаешь, я сам… — не скрывает позорные хлюпанья носом, а слёзы скатываются слишком уж громко. Для Эвена они движутся по любимому лицу с сильнейшим шумом. Исак садится — это слышно даже в динамике чужого телефона — и точно так же слышно его болезненное шипение. Какая же гнида… — Я ненавижу его! — костяшки пальцев так точно вписываются в дверной косяк. ° ° ° — Малыш, ты не мог не смотреть этот фильм! — голос серьёзный, в то же время он ошарашенный и даже не верящий. Дело в том, что Насхайм завёл тему о любимых фильмах и выяснил, что Исак никогда не смотрел Ромео + Джульетта. Это вызвало в юноше бурю эмоций, так что он выпучил свои глаза до предела, а после — будь он в мультфильме, над его головой точно загорелась бы лампочка — что-то озарило светловолосую голову, и он рванул со своего места, скрываясь за дверью в какой-то комнате. — Ну и куда ты? — прозвучало скорее как самому себе, ибо никто явно не услышал этой фразы. Исак уже сто, нет, тысячу раз пожалел о своём развязном языке, так что обессиленно упал на кровати, будто хныча в свои руки. Даже не успев спокойно пожалеть измученного себя, Исак чувствует вихрь, точно приземляющийся подле него. В руках у Эвена ноутбук, в котором тот оживлённо что-то печатал. Конечно, променять его — Исака — на интернет. — На природе, когда будет более-менее спокойно, мы посмотрим этот фильм! — всё не отрываясь от горящего экрана, разъясняет Насхайм. Он улыбается каким-то своим мыслям, однако тут же озвучивает то, что вертится у него на уме: — Когда ты будешь плакать, я прижму тебя к себе, — отрывается, показывая наглядно, — и успокою поцелуем! — звучало, как план, а от него Эвен явно был в восторге. — Я? Буду плакать? — закатывает глаза, как всегда в своей манере. Будто взрослый, будто не зависим от близости со своим парнем, будто эти слова не заставили колени задрожать. — Придумал! Ещё посмотрим, кто плакать будет! — порывается встать и пересесть в кресло, однако крепкие руки прижимают к себе, безмолвно вдыхая запах волос младшего. Ну вот, ноги снова подкашиваются… — Выдумщик! Почему рассказы не пишешь, раз… — один язык сплетается с другим, искры в разные стороны, глаза закрыты, и по всей комнате раздаётся изначально недовольное мычание от того, что тот оказался прерванным. Прерванным быть не очень хочется, а вот усесться верхом на бёдра парня напротив — единственное, чего сейчас желает мозг. Да давайте будем честны? — он желает этого всегда! ° ° ° Камни самых разных размеров играли с лучами солнца, которые дотягивались до тех, что лежали почти на самой поверхности, и даже до тех, которые старательно спрятались от посторонних глаз в мягком песке. Словно глина, он утягивал на дно мальчика, в чьи ноги впивались острые края расколовшихся камней, покрывал собою пальцы ног, даруя им возможность остаться незамеченными. Преград не было никаких — Исак, превозмогая лёгкую боль — скорее даже просто дискомфорт — уходил всё дальше, подворачивая свои джинсы чуть больше, чем-то было секундами ранее. Он просто проверял температуру воды, но, видимо, слегка увлекся. — Далеко собрался, м? — прямой нос слишком уж высокого парня утыкается в изгиб шеи, а ладони давят на живот, прижимая как можно крепче к себе — чтобы не ушёл. Волнуется, хотя ничего страшного произойти и не могло. — Пошли-ка, — утягивает за собой, поближе к берегу, считая то место за более безопасное. Подросток решает сопротивляться, но лишь для того, чтобы показать свой характер. Предоставить во всей красе. — Давай ещё немного тут побудем? — глаза умиротворённо прикрыты, так что он слепо тычется куда-то вперёд, всё-таки получая искомое — губы сминают в сладостном поцелуе, а он готов поставить этот момент на паузу. В какой-то момент нога поскользнулась на каком-то камне внушительных размеров, и от неожиданности даже Эвен не успевает среагировать. Оба парня летят куда-то вниз, не оставляя надежды на спасение своей одежды — она промокает безбожно, так что сухого места не остаётся совсем. И Эвен с Исаком сидят на достаточной глубине, но на которой будут видны головы. Точнее как? — Эвен сидит, а на нём возлегает пятидесятикилограммовая тушка. Никто не выражает знаков протеста, а из-за отличной акустики по всей большой поляне слышны два заливистых смеха. Можно и не выбираться — всё отлично и без этого. Вечерний ветер медленно колышет листья деревьев, которые уже утомились после долгого дня. Бурное течение реки завораживало своим видом, кое-где выступали позеленевшие коряги, плывущие прямо по бушующей глади, словно сегодня у реки наступил неудачный день, и ей просто захотелось побунтовать. С кем не бывает. Солнце постепенно опускается на линию раздела земли и неба, в то время как ветер продолжает беспрестанно веять холодом и обдувать лица отдыхающей пары. Скоро закат. Час раздумий. Именно в такой момент, когда небо окрашивается в пастельные тона определённых оттенков, очень правильно сочетающихся друг с другом, хочется забыть про всё и упасть на свежую траву рядом с прохладным водоёмом, от которого прямо-таки и веет чем-то необъяснимым, словно миллионы крошечных частичек свежести треплются на лице, заставляя каждый мускул расслабиться, и веки уже перестают дрожать под напряжением, потому что ты проваливаешься в поверхностный сон, из которого сможет вывести даже самое легкое касание ветра. Но никто не засыпает. Наоборот, оба становятся бодрее, а освежающая вода, которая с привыканием совсем не заметна под ногами, лишь усиливает это ощущение. ° ° ° Звук откупоривания бутылки с вином — словно музыка для ушей. Она мягко звучит ещё несколько мгновений, будто отдаваясь эхом, в головах обоих парней. А потом просто уносится, присоединяясь к воспоминаниям, подобным этому. Вот так просто. Зато после идёт процесс, успокаивающий глаз, а заодно и душу. Красная жидкость, всячески цепляясь за стенки бокала — будто спасаясь, — плавно спускается вниз, принимая неизбежное. Напитка так много, что он едва не перелился за края, однако в последний момент остановился и решил не возникать. Ведь чем больше — тем лучше. Раздаются звуки биения двух стеклянных тел друг о друга, звон которых не прекращается на протяжении нескольких недолгих секунд. Они смешиваются с шумом природы и пением каких-то птиц. Утопают в журчании реки, которая тут совсем неподалёку. Звучит под стать шелестению листвы над головами. А после просто умолкает… Вот так просто. Не попрощавшись и не взмахнув на прощание рукой. Даже не взглянув… исчезает. Много вещей пропадают. Много людей уходят безвозвратно и даже не прощаясь. Кого же ждёт такая судьба? Кому будет больно, а кому уже после всё равно? Взгляд Исака Вальтерсена метается из стороны в сторону, потому, что он просто не может его сфокусировать. Один миг — он глядит на лицо своего парня, ещё один — глаза упираются в огромный булыжник. Спустя лишь одну секунду взгляд цепляется за шишки на дереве, а ещё спустя пару мгновений — за количество оставшегося вина. Его было совсем чуть-чуть, причём Исак пил, отчего-то вовсе позабыв про меру. Он выпивал целый бокал залпом, пожимая плечами на удивлённые взгляды Насхайма. Исак вовсе не пьян, он не чувствует себя таковым. Ведь, по крайней мере, он в этом уверен. Он. Ведь зачем прислушиваться к мнению других, когда есть своё? — Безумно хочу плавать, — сейчас глаза внимательно следят за каждым передвижением воды, которая будто специально завлекает его. Он хочет немного искупнуться, так что это он и сделает. На пошатывающихся ногах поднимается, направляясь к буйной сегодня днём, а сейчас до безумия спокойной, реке, до сих пор завороженно глядя. Он видит переливы всевозможных камней на оставшихся лучах солнца, видит плавающие на поверхности водоросли, благодаря чистоте воды так же может заметить несколько рыбок, снующих туда-сюда. — Э-эй, куда это ты? — за футболку хватаются чужие руки, зачем-то останавливая. — Не понимаю, о каком плавании идёт речь, когда ты в таком состоянии, — а вот это уже глупо! Чувствует-то он себя отлично. Вальтерсен снимает с себя помеху, решая на секунду обернуться для выяснения ситуации. — Я хочу плавать — значит, я иду плавать. С моим состоянием всё в пор-р… в пор-ря… в пор-р-р… Нормально всё, в общем, со мной, — в своей манере мальчик закатывает глаза, звучно цокая языком. Эвен начинает улыбаться, а вот Исак — беситься. Если он приехал сюда посмеяться, то мог бы даже не вытаскивать Вальтерсена сюда с собой. Это Исак и озвучивает. Он очень рассчитывал на грозный вид, однако, услышав смех пуще прежнего, понял, что и тут произошёл прокол. И вот так всегда — ни с чем нормально справиться не может. Это так нечестно! Эвен прекрасно знал об упрямости своего парня, а уж тем более, когда тот выпьет, так что остановить его можно было лишь поцелуем. Что он, собственно, и сделал. Это поможет лишь на время, но и пара лишних часов не повредит, так же? ° ° ° Музыка звонка телефона противно бьёт по ушам, особенно когда тот лежит прямо рядом с головой. На экране чьего-то мобильника высветилось имя некой Сони — сестры Эвена, так что тот, мгновенно реагируя, поднимает трубку и отходит на пару шагов. Этого Исаку достаточно. В голове всё заволокло некой дымкой, которая шептала лечь и поспать, так что своих шагов мальчик даже и не чувствовал. Как и любых своих передвижений, впрочем. Он всё же решил искупаться, а погода сейчас как раз очень даже этому благоприятствовала: ветер лишь изредка касался тела парня, ласково проходя и путешествуя дальше; река была до невозможности спокойной, что вызывало небывалое умиротворение; а солнце мягко заглядывало в глаза, всё стремительнее уходя за линию горизонта. Всякая одежда была сейчас лишней, да и на смену больше другой не имелось — ещё утром Исак с Эвеном полностью намочили свои наряды. Так что Вальтерсен, сначала снимая с себя шорты и майку, заходит в воду, всё это делая с необычайной стремительностью. Хоть и заплетаясь в ткани, несколько раз почти падая, он преодолевает расстояние, следуя навстречу желанному. Он был так счастлив и несказанно рад, ведь именно этого и хотел целый день! Вода оказалась безумно тёплой, и лишь изредка встречались холодные участки, однако это никак не портило главной картины. Даже не обращая внимания на лёгкую боль в ноге, он одним заходом погружается под воду, с открытыми глазами любуясь подводной красотой. Однако… … Однако обратно всплыть отчего-то не выходит, нечто держит, а вот что? — за ногу ухватился водоросль, прочно прикреплённый ко дну, так что и у мальчика высвободиться не выходило. К тому же, состояние сейчас было слишком расслабленным, и он через раз контролировал своё тело самостоятельно. Руки скользили и лишь царапались о шершавую поверхность, так что ничего путного не получалось. От отчаяния он чуть не начал плакать, и в то время как раз стало катастрофически не хватать воздуха. В последний раз с особым остервенением дёрнув рукой, подросток наконец высвободился из плена подводного растения. Когда голова вынырнула из воды, он снова увидел солнечный свет, услышал поющих птиц. Он ощутил всю ту важность, всю ту потребность в этом всём, так что осознание почти произошедшего сильно ударило в голову. Злой Эвен уже стоял на берегу, собираясь прыгать за Вальтерсеном. Исак начал плакать, умоляюще глядя на своего парня, безмолвно извиняясь. Ему действительно было жаль, стало страшно и стыдно. Сопли стали стекать по подбородку, но это было не важно. Один шаг и он летит, подхваченный течением. Подводный поток «схватил» его за лодыжку, когда Исак сделал шаг навстречу приближающемуся Эвену, унося вновь под воду. Волна ужаса мигом пронеслась по телу мальчишки, сковывая, точно как и судорога ногу. Он словно ступил в обрыв, падая вниз. Как будто во сне, только в итоге ты не проснёшься, упав с кровати, весь в холодном поту и тяжело дышащий. Голова с неимоверной силой ударяется о камень, когда Исак, в попытках спастись, пытался ухватиться за тину и подняться наверх. Последнее, что он видит, перед тем, как отключиться, — слёзы на щеках любимого, бегущего в воду, и собственную кровь. Темнота. ° ° ° POV Эвен Я знал о своей непричастности к смерти Исака. Я ничего не сделал, что поспособствовало бы гибели любимого человека. Любимого. Сейчас это слово отчего-то так нелепо зазвучало, будто я действительно самый большой лжец на этой планете. Вру и ни капли не краснею. Краснеют лишь глаза, однако я настойчиво держу слёзы внутри себя, потому что я не достоин. Они не помогут — его не вернуть обратно. Даже если надо, я не позволю им покинуть мои глаза. Потому что я виновен. Я убийца. Уверен, что Исак успокоил бы и сказал, что это не так, что я лишь накручиваю, но… Но Исака нет, и в этом виноват я! Я мог попросить адвоката; также мог рассказать всю правду; да мог сделать хоть что-то, чтобы меня не сумели упечь за решётку! Но таково моё наказание. Я не проронил ни слова, с силой сомкнув свои зубы, едва не скрипя ими. Я словно хранил чей-то страшный секрет. Но ведь это и был секрет? Страшный. Я — убийца, но об этом знаю только я. Отец Исака делает вид, что знает, но он просто хочет, чтобы так оно и было. Что же, пускай возликует — он абсолютно прав. Только вот в чём? Я хотел смерти Исака? — нет. Его отец думает совершенно иначе. Я виновен в этом? — да. И в этом наши мнения сходятся. Соня позвонила — я мигом ответил, хотя должен был, нет, — обязан был — присматривать за Исаком. За своим мальчиком. Однако я не предусмотрел и не уследил. Не сберёг. Так что срок, который обозначит мне судья, — окажется наказанием за мою любовь. Мне жаль, что ты, Исак, не увидел ливня на набережной Тронхейма, куда мы всё время порывались сбежать вместе. Не полюбовался линиями, рассекающими воздух и переплетающимися между собой. Мы не побывали в Берлине — мечте по началу твоего совершеннолетия. Мне жаль, что мы не полежали на расстеленном покрывале на ступенях у берега моря в Осло, наблюдая за сгорающими кометами, что люди именовали звездопадом. Ты жаждал в тот момент произнести своё желание, несколько минут скрывая его от меня, а в конечном итоге всё равно бы сдался и поведал о своих сокровенных мечтах. Я люблю тебя, Исак. Как жаль, что меня ты теперь слышать не можешь. Теперь. Не можешь. Прости меня, Исак. А это, наоборот, куда лучше, чтобы ты не слышал. Тебе не нравилось, когда я извинялся перед тобой в чём-то, даже когда я действительно был не прав. Как смешно и жалко, что теперь я могу лишь представлять твои ответы мне. Я жалок. До сих пор вспоминаю твоё бледное лицо, когда твой мозг оказался лишён кислорода. По виску мощным потоком стекала кровь, точь-в-точь как и мои слёзы. Это был последний раз, когда я позволил себе плакать. Я уже тогда понял, что произошло, но продолжал свои дохлые попытки реанимировать тебя, Исак! После я позвонил твоему отцу, хотя знал, что сам назначил дату своей казни. Заслужил. Твой отец с первого взгляда меня невзлюбил. Выбор сына уважал, однако не меня. Я стал исключением в этом его правиле. Тебе, мой дорогой Исак, часто приходилось врать о наших встречах, хотя не хило доставалось, когда он распознавал ложь. Я причинял себе физическую боль, когда мазал синяки и рассечены на твоём теле, — итог отцовских стараний. В этом я тоже виноват. Должен был настойчивее запрещать, хотя сложно было бы и мне, однако это не равно твоим увечьям. Я мог бы представить себе, что однажды, в газете или по телевизору провозгласят о смерти одного из заключённых. Меня. А если быть совсем точным — о самоубийстве. Однако это точно так же просто, и я не достоин такого лёгкого избавления от своих стенаний. Я скучаю и мне больно, однако я не заслужил тебя, Исак. Я так отчаянно рвусь к тебе, но я не достоин. Я смогу скрутить из простыни самодельную петлю, положив конец собственным страданиям. Замучить себя яростным голодом, в конце чего умереть от недостающих частей своего желудка. Насобирать кучу таблеток, которые стал бы выпрашивать в больничном крыле от самых различных заболеваний, после все разом заглотить и наконец закончив мучиться. Я могу напроситься на чей-то ржавый нож, так что и выбора мне и не осталось бы. Но нет. Это слишком просто и мне было бы не в наказание, а в великую радость. А я должен быть наказан. Должен пройти сквозь огонь и воду один, самостоятельно, без тебя, мой милый! Я обязан выжить лишь ради того, чтобы не дать себе шанса на облегчение мук. Я должен. Я обязан. ° ° ° Всё, что я должен сделать для приближения своего наказания — чистосердечное признание. Я не люблю Исака и никогда не любил, а всё притворство содержало в себе коварный план. Я желал смерти этого, ненавистного мне человека, так что теперь я рад, когда совершил содеянное. Он заслужил. Он должен был умереть. Я хочу умереть следом. Мой план был хитёр и до ужаса наворочен. Я просто манипулировал Исаком, а мальчишка, будучи ужасным глупцом, слепо плёлся за мной хвостом. Я рад, зная, что он покоится под землёй. Прости меня, Исак. Я люблю тебя, Исак!