our ocean

      Бакуго иногда испытывал приступы страшной ностальгии, стоило ему увидеть какой-нибудь предмет из далёкого прошлого. Это могло быть что угодно: старый засаленный билет на сеанс в кино, школьный выпускной альбом, истрепанная пара кед. Или гитара, как было в этот раз.       Он убирался на чердаке; стоял прохладный летний день, один из тех чудесных дней, когда ужасная жара отступает, и можно спокойно дышать. На чердаке было пыльно, воздух был затхлым и каким-то удушающим.       Бакуго открыл оконце мансарды и впустил лёгкий ветерок в помещение. Прошуршала блестящая новогодняя гирлянда, висевшая на старой люстре, и Бакуго почувствовал аромат свежих апельсинов и домашней готовки; зашелестели старые газеты, и перед глазами Кацуки пронеслись события, произошедшие за все эти годы.       Затем наступил этот прекрасный и тоскливый момент: Бакуго увидел старую пыльную гитару и вспомнил далёкое лето, когда ему было шестнадцать лет.       Морской бриз подул ему прямо в лицо, пальцы зарылись в белый мелкий песок, а кожа просто горела под солнечными лучами.       Океан блестел голубым, бирюзовым, таким ярким аквамариновым, что больно было смотреть. Он был огромным драгоценным камнем, грани которого вспыхивали под солнцем.       Бакуго посмотрел вдаль и увидел смазанную линию горизонта; лёгкие облачка, почти прозрачные, выглядели как лёгкая вуаль на небесном лике. Кацуки вдохнул морской воздух, прислушался к громким крикам чаек и почувствовал, что он стал необыкновенно спокойным.       Чья-то ладонь опустилась ему на плечо, и чей-то голос раздался прямо за спиной. Бакуго не услышал, что у него спросили, потому что он думал о горячей смуглой ладони, которая все ещё покоилась на его плече.       — Кач-чан, ты меня слышишь?       Рассеянное внимание Бакуго наконец-то смогло сосредоточиться на человеке, который стоял рядом, и на его вопросе. Кацуки вздрогнул и обернулся; совсем близко стоял Мидория и обеспокоенно смотрел на него большими, вечно виноватыми глазами.       — Ничего, — ответил Бакуго и продолжил пристально все рассматривать: чаек, воду, небо и Деку. Этот новый, причудливый мир интересовал его и он невольно сравнивал его с блестящим камушком, который приятно рассматривать со всех сторон.       Затем он снова посмотрел на Деку и почему-то захотел взять его за руку, потрогать его загорелую веснушчатую щеку, прижать Изуку к груди и без конца играться с его кудрявой шевелюрой.       Он хватает Деку и утягивает к океану, который неспешно катит свои волны к белому берегу.       — Кач-чан, перестань! — смеётся Мидория, но сам, похоже, не против.       Вода удивительно прохладная, несмотря на жаркое солнце, и Бакуго наслаждается ощущением того, насколько горячей стала его голова и насколько заледенели ступни. Изуку улыбается мягкой, бесконечно теплой улыбкой, и от этой улыбки у Бакуго щемит сердце. Почему-то на душе становится очень тоскливо.       Они стоят так и слушают чаек, которые громко кричать где-то вдалеке. Бакуго неотрывно смотрит на Мидорию и чувствует, как в груди сжимается какой-то теплый комок.       Молчание между ними какое-то полное и удивительно многословное: в нем столько эмоций, столько мыслей, что оно лучше всяких слов.       Мидория смотрит прямо ему в глаза, и Бакуго видит, что они сияют. Нет, они не блестят холодной красотой изумруда; было похоже, что глянцевитая листва излучает тепло и свет внутри его глаз.       Что-то внутри Кацуки заныло, что-то снова закусало изнутри, какое-то липкое чувство снова обосновалось в грудной клетке. Почему-то стало невыносимо смотреть на Деку, стало невыносимо держать его за руку: от него веяло тоской.       Внезапно все начало таять. Красивый мир, будто бы с картины, смазался. Океан заволок туман, крики чаек стали едва слышны, словно в ушах у Кацуки была вата, которая приглушала все звуки. Рука Деку уже не была такой теплой. Солнце зашло за горизонт, стало темно, лишь крупицы звёзд мигали в вышине.       Кацуки понял, что приступ ностальгии проходит, что он сейчас вот-вот вернётся обратно. Последнее, что он помнил — веснушки на лице Мидории, когда тот наклонился к нему и ласково поцеловал.

***

      — Кач-чан, что ты там делаешь? — Изуку уже стоял в низеньком дверном проёме и внимательно смотрел, как Бакуго неспешно перебирает струны гитары.       Ностальгия ушла, когда Кацуки закончил настраивать инструмент, но оставила после себя новое, удивительно свежее ощущение.       — Ничего, — немного запоздало ответил Бакуго и отложил гитару в сторону. — А хотя, знаешь, я тут вспомнил, что мы давно не ездили на пляж.       Мидория улыбнулся одной из своих теплых улыбок и, привстав на носочки, чмокнул Бакуго в лоб.       — Да, нам и вправду следует поехать к океану.       И Кацуки готов был поклясться, что именно в это мгновение он влюбился в Деку ещё раз.