Вечерние чтения

— Привет. Я принес суши. — Опять?.. — Обычно говорят «спасибо», Мисси. — А ты обычно не приходишь так часто, Тета. Доктор закрывает дверь Хранилища и поворачивается к женщине. Мисси лежит на рояле - ее маленькая прихоть, ей просто нравилось смотреть, как Повелитель времени затаскивает его и настраивает - на животе, согнув колени, и Двенадцатый видит только ее стопы и скрещенные изящные щиколотки: плотные черные чулки и белоснежное кружево нижней юбки. Туфли небрежно сброшены на пол. Выглядит как откровение и смутно волнует. — Предупреждая очередной твой вопрос — я читаю. Я читаю «Большие надежды». Нет, мне не нравится. Надеюсь, следующая подборка книг будет поинтереснее, а не про этих твоих занудных людишек и их нравственные страдания, — скороговоркой чеканит Мисси, дирижируя себе правой ступней. — Но это же Диккенс! — почти обиженно восклицает Доктор и выходит в круг света, ставя на рояль бумажный пакет с едой. — И? — Я с ним встречался. Отличный малый, между прочим. — Хоть не как с Бетховеном? — фыркает Повелительница времени и бросает на него быстрый взгляд через плечо. Двенадцатый грустно усмехается и подвигает к роялю кресло. Так, чтобы видеть Мисси в профиль. Мужчина садится и устало запускает тонкие пальцы в седые кудри, задумчиво перебирая пряди и рассматривая нарочито игнорирующего его Мастера. Он все еще не разгадал ее, но верит, что она может измениться. Возможно, наступит тот день, когда они вместе отправятся к звездам, как мечтали в детстве, две тысячи лет назад. Друзья валялись на шелковой алой траве, смотрели в небо и рассказывали друг другу самые невероятные истории, которые могли придумать. Будущее казалось таким прекрасным, таким потрясающим. В целом, оно таким и оказалось. С рядом отступлений. Но теперь у него были все основания полагать, что не все потеряно. Мисси все чаще плакала по вечерам и не хотела говорить, почему. Ей было стыдно признавать, что она начинает раскаиваться в своих злодеяниях и проступках. Там, где есть слезы, есть и надежда. — Атака бровями засчитана, Доктор, — неожиданно говорит Мисси. — А можно, когда ты выпустишь меня отсюда, мы сначала отправимся к этому Чарльзу Джону Хаффему? — Зачем? — Убью его, чтобы не мучил твоих любимых людишек отвратительной писаниной, глупый! — Она смотрит на него нарочито изумленно, а в глазах у нее пляшут такие знакомые безумные искорки. — Мисси, нет! — Двенадцатый знает, что это все — ее обычные шуточки, но лучше подстраховаться. Она строит капризную гримаску и вновь утыкается в книгу. — Почитай мне. Пожалуйста… — Неожиданно просит Доктор. — Ты, по-моему, больше не слеп. Сам можешь, сосисочка. Вот же… иногда ему кажется, что она знает, что ему нравится это дурацкое прозвище. — Почитай мне, как ты читала… читал в детстве, — отвечает он, потому что знает, как она не любит, когда ей напоминают о ее нынешнем поле. Будто быть женщиной — это слабость. Будто женщина не может быть грозой всей Вселенной. Мисси печально улыбается, глаза ее чуть туманятся. Она долго молчит и наконец переворачивает страницу. — Я уже оставил намерение, которое он успел угадать, потому что теперь я знал, кто это! Ни одной его черты в отдельности я еще не мог припомнить, но я знал, кто это! Если бы ветер и дождь развеяли годы, отделявшие меня от прошлого, смели все предметы, заслонившие прошлое, и унесли нас на кладбище, где мы впервые встретились при столь непохожих обстоятельствах… Она читает с выражением, делая паузы и меняя интонацию. Ей, конечно, нравится книга — и дразнить Доктора, перечить из какого-то детского чувства противоречия, чтобы он снова и снова убеждал ее, что она не такая, что она может стать лучше. На какое-то мгновение им обоим кажется, что они снова дети и все еще впереди, но они ни за что не признались бы друг другу в этом. — …я и то не признал бы моего каторжника с такой уверенностью, как сейчас, когда он сидел у моего камина. Ему не было нужды доставать из кармана подпилок; не было нужды снимать с шеи платок и повязывать им голову; не было нужды обхватывать себя руками и, пожимаясь, словно от холода, прохаживаться по комнате, выжидательно поглядывая на меня. Я узнал его раньше, чем он прибегнул к этим подсказкам, хотя еще за минуту мне казалось, что я даже отдаленно не подозреваю, кто он такой. Она дочитывает страницу, вторую и замолкает, глядя куда-то поверх книги. Наконец Мисси раздраженно захлопывает увесистый том и элегантно садится на краю рояля, устремляя на Доктора возмущенный взгляд: — А воды ты принести не догадался, да? — Прости. Я потом приготовлю тебе чай. — Потом? — Да… — Повелитель времени встает с кресла, подходит к Мисси и нежно проводит кончиками пальцев по ее лицу. Он неспешно вытаскивает из ее прически бесконечные шпильки, одну за другой, неотрывно глядя ей в глаза, и женщина не противится ему. Первый раз, когда он сделал так, она врезала ему по лицу. Не дала пощечину, а вполне серьезно заехала своим маленьким кулачком в скулу, крича о том, что он сволочь и уж теперь-то она ему нравится, с грудью и накрашенными ресницами, и не слыша никаких уверений в том, что она всегда будет его другом, его лучшим, любимым другом, как бы она ни выглядела. Лишь когда он застал ее плачущей, она позволила прикоснуться к себе — а со временем позволила и большее, будто это переносило ее в то волшебное время, когда в голове еще не стучали барабаны. Густые, тяжелые локоны Мисси рассыпаются по плечам — и темно змеятся по белоснежной блузке. Доктор касается губами ее дрожащих век, переносицы, верхней губы и наконец целует ее, долго, неспешно, глубоко. Она едва слышно стонет и обнимает его за плечи. Это доверие, Мисси, доверие. Оно бывает болезненным и непростым. Но не с ним и не сейчас. И то, что происходит между ними, значит намного больше, чем любовь и уж тем более секс. И пусть завтра она снова будет язвить, капризничать и недовольно колотить каблуком своей викторианской туфельки в дверь хранилища — куда важнее то, что сейчас она верит ему. То, как он целует ее, будоражит и успокаивает — как те первые, неумелые детские поцелуи, которыми они обменивались, скрытые от всего мира высокой травой. Мисси запускает пальцы в его густые кудри, и заклепки на ее браслете цепляют волоски, больно натягивая их, но Доктор не обращает на это внимания — это чуть ли не единственная форма близости, которую Мастер пока ему позволяет, и каждый ее миг — на вес золота. От долгих поцелуев ноет низ живота и кружится голова. Наконец он отрывается от ее припухших губ и спускается ласками по шее, следуя за пульсацией артерии, пока не натыкается на глухо застегнутый воротник блузы. Доктор проводит ладонями по ее груди, животу, бедрам и вопросительно приподнимает бровь. Мисси кивает и разводит колени: он собирает подол ее юбки тяжелыми складками, и его узкая ладонь ныряет в пену подъюбника, стремясь коснуться влажной, жаждущей плоти. Пальцы отодвигают белье, с благоговением касаются нежных складочек — гладят, надавливают, сжимаю — и легко скользят внутрь. Мистресс замирает и запрокидывает голову, веки ее дрожат, а в уголках губ залегла тень томной улыбке. Доктор смакующе ласкает ее, массируя чувствительное местечко внутри и чувствуя, как сокращается от этого лоно, и наконец заставляет откинуться спиной на рояль. Волна кружев ложится на напряженный живот женщины, а Двенадцатый склоняется к ее межбедрию, медленно стягивает белье и целует влажные, розовые половые губы и то, нежное, тайное, сочащееся мускусом, что скрыто меж ними. Это не ласка — это восхищение и дань ее телу, каким оно стало. Доктору неудобно: он не может встать на колени, рояль слишком высокий, приходится неловко пригибаться, и со стороны это выглядит, пожалуй, довольно забавно, но тихий стон и сладковатый вкус и запах, так похожий на аромат свежескошенный травы там, на бескрайних галлифрейских полях, стоят этой вымученной позы, от которой начинает беспокойно ныть поясница. Возбуждение становится нестерпимым, но таймлорд медлит, приручает мятежный, измученный собственными злодеяниями дух, закованный в это хрупкое тело. Мисси больше нравится ощущать в себе его пальцы: она ценит красивые вещи. А Доктор больше любит целовать ее: так они оказываются на равных. Пальцы — точно знак власти. Власть — то, что нужно ему в последнюю очередь. Он ласкает ее до тех пор, пока она не начинает дрожать всем телом и сводить бедра, и отстраняется. Мисси с тихим всхлипом садится, и смотрит на него влажно и проникновенно, и на мгновение обнимает за плечи, и тут же отстраняется. Доктор подхватывает ее на руки, опускается с ней на пол и вступает в неравный бой с ее викторианской броней, расстегивая, развязывая, разводя полы ее одежды, точно створки пурпурной раковины, тронутой изнутри белоснежной пеной и перламутром. Мисси — черная жемчужина, прохладная, с едва заметной трещинкой. Она покоится в его дрожащих ладонях и кажется точкой, где начинается Большой Взрыв и откуда разворачивается вся Вселенная. Доктор осыпает ее бледную кожу благоговейными поцелуями, а таймледи раздевает его: куда менее аккуратно, дергая и срывая слой за слоем и с особым удовольствием отбросив подальше мальчишескую совершенно футболку. С брюками ей возиться совсем не хочется, она просто расстегивает их, высвобождает подрагивающий, налитый кровью член из плена ткани и почти что до боли сжимает его тонкими пальцами. Двенадцатый шипит сквозь стиснутые зубы и опрокидывает Мисси на спину, в ворох одежды, разводя ее бедра и накрывая ее своим телом. Когда он оказывается в ней, Мисси с тихим всхлипом запрокидывает голову, и Доктор целует ее беззащитную, ослепительно белую шею, а под его губами трепещет артерия. Когда он впервые овладел ею, он ждал, что она будет царапаться, кусаться и ломать комедию. Но все оказалось совсем иначе. Такая гибкая, такая нежная… она оплетает его лозой и ластится к нему, мягко двигая бедрами и будто отражая его самого. Она дает ему то, что он хочет. Толчки бедер становятся все резче и сильнее — и Мисси зарывается пальцами в седые кудри и заставляет смотреть ей в глаза. Тонкие щиколотки перекрещены на его пояснице, тонкие губы приоткрыты, тонкие веки трепещут. Она вся — натянутая струна. И чем сильнее он вколачивается в нее, тем крупнее ее дрожь, а стоны сливаются в один — глубокий и грудной. Когда Мисси кончает, Доктор думает только о том, как она сейчас красива: она стискивает зубы, чуть обнажая их с блаженном оскале, и выгибается под ним, до боли сжимая его волосы. Его награда — глубокий, проникновенный поцелуй. Он же — разрешение кончить самому. Доктор утыкается лбом в изгиб ее шеи и обжигает нежную кожу дыханием. Мисси поворачивает голову в сторону и долго молчит, а потом говорит одно-единственное слово: — Чай. Когда Двенадцатый возвращается к ней с чаем, Мисси уже наглухо закована в свои викторианские латы и сидит в кресле, как ни в чем не бывало читая книгу. Она смотрит на него так едко, пронизывая взглядом, что ему становится неловко. В тишине, нарушаемой шелестом переворачиваемых страниц, два Повелителя времени пьют чай. И каждый думает о том, насколько ближе стал его друг к тому, чего они желают друг другу.