мягче, чем ты думаешь

      Чанбин давится колой, когда до сумасшествия счастливый Минхо влетает в их пропитанный потом и уставшим смехом танцевальный зал. Сначала в зале оказывается его счастливая рожа, потом потное от летней жары тело, а затем в зале оказывается еще одно высокое, казалось бы утонченное, но вроде как даже крепкое нечто. Чанбин не сразу понимает, что это самое нечто — очередной новичок, которого Ли «подобрал с улицы». Никто не знал, каким образом Минхо это делал: каким образом он находил то, чего им не хватало, то в чем они безоговорочно нуждались. Еще не было ни одного раза, когда парень приводил кого-то и этот кто-то был от них порознь. Возможно причина заключается в открытости их команды, их отдаче и любви к делу, но скорее всего Минхо просто дьявол.       Чанбин впервые в жизни хочет сконцентрироваться не на реальности, он впервые в жизни хочет утонуть в себе, в своих мыслях, встретить там пару пони и поговорить с ними о цветах, но никак не видеть перед собой Это. Всё бы было хорошо, всё было бы просто изумительно, если бы «очередной новичок» не казался таким хрупким в чужих руках, если бы он не шёл столь плавно и осторожно, если бы он в этот чёртов момент не закусывал свою чертову, блять, губу, да при чем так смущённо, но откуда-то так сексуально. И эта сексуализация мажет Со по разуму.       Чанбин ломается изнутри, крошится в пыль, распадается на атомы и просто уже не существует. Его нет, он иллюзия, а весь мир — это неудачная шутка. Его это определенно злит.       — Чанбин, Чан, это мой друг Хенджин, сегодня он будет заниматься с нами, — звонко и типично-отточено говорит Минхо и подталкивает парня к ребятам, а те в свою очередь уверены, что никакой это не друг, что знаком Минхо с ним от силы три минуты.       — Я… я Хенджин. Кажется, сегодня я буду заниматься с вами, — ожидаемо неуверенно произносит парень, — пожалуйста позаботьтесь обо мне, — Хенджин делает поклон и Чанбин, сам не осознавая того, смотрит на чужую задницу через отражение в зеркале. Он бы вдарил себе по челюсти, утопил бы себя в ближайшей реке, если бы задница парня не казалась столь мягкой и упругой. Вообще-то Чанбин о таком не думает, но ради интереса ему хочется коснуться.       Хенджин же в свою очередь осматривает парней, натыкается на Чанбина взглядом и незаметно сглатывает вязкую слюну. Чанбин выглядит слишком Слишком, чтобы не смотреть на него: чертова майка, свисающая с накаченных плеч, темные шорты, задранные по самое не могу, и крепкие руки, сжимающие банку с колой так сильно, что сладкая жидкость невольно начинает стекать по рукам. Ребята начинают звонко ржать с того, что парень в очередной раз не сдерживает силы, а тот лишь рявкает в ответ и уходит мыть руки. Хенджин этого рявка пугается — как и самого парня в целом — и вздрагивает, а Минхо лишь хлопает его по плечу, говоря, что это в порядке вещей.       — Вообще-то он тот еще пёс, — хохочет Чан и встает, попутно приветствуя новичка. — Ты быстро к нему привыкнешь, но ему чтобы привыкнуть нужно время. — Чан продолжает заразительно хохотать, не позволяя улыбке новичка исчезнуть.       Хенджин первое время действительно боится парня. Ему даже в какой-то степени начинает казаться, что тот его недолюбливает. На тренировках Чанбин кажется слишком сосредоточенным и дерзким, он кажется абсолютно холодным и невосприимчивым. Хван не знает, как с ним разговаривать, не знает, как реагировать на свое имя, соскочившее с его уст, Хенджин не понимает, как дышать рядом с тем, кто всем своим видом придавливает к полу и морозит своей авторитетностью. Хенджин при нем боится ошибаться, он боится его перебивать. И даже этот глупый страх, душащий и сжимающий ребра до боли, не может противостоять тому чертовому восхищению и непонятно откуда взявшемуся доверию. Любой страх забывается, когда губ Чанбина касается незаметная, но почти обжигающая улыбка, когда из его легких потоком выходит усмешка и когда он так бережно и аккуратно касается чего-либо.       Хенджин этим «чем-либо» хочет быть.       Он честно завидует остальным, тем, кто может спокойно подойти к нему, заговорить, и — боже мой — дружелюбно ударить в плечо и даже дать шутливый подзатыльник. Хенджин верит, что Со не плохой, что он мягкий, нежный и очень заботливый. Наверное, даже романтичный. Хенджин этой верой существует, но постоянная отстранённость со стороны Со огорчает. Чанбин продолжает ставить в неловкое положение своими фразами, продолжает выбивать дух своими вспышками гнева, скрывающими, скорее всего, обиду, он продолжает игнорировать хенджиновы эмоции.       Когда однажды они поздним вечером сталкиваются в круглосуточном, Хенджин ловит на себе убийственный взгляд. В руках Чанбина непонятная банка с кошачьей мордой, из его портфеля торчит ярко-синий игрушечный пистолет, а на кедах шнурки разных цветов, при чем совершенно не сочетающихся друг с другом и явно вытащенных с разных кроссовок. Хенджин несдержанно, но все так же боязно улыбается, тихонько здоровается и вообще-то вспоминает, что забыл свой кошелек.       — Если ты придумал себе какую-то неверную историю почему я так выгляжу, прощения можешь не просить, но и завтра на тренировке я тоже не буду этого делать, — неожиданно бурчит Чанбин и расплачивается, кажется, за кошачий корм.       Хенджин смотрит на парня с удивлением, откладывает продукты, которые, к сожалению, так и не смог купить, и выходит вслед за Чанбином. У того на лице мышцы то ли полностью атрофировались, то ли он с кирпичом вместо лица родился — Хенджин не знает и от чего-то третьего варианта даже не рассматривает.       — У тебя есть кошка? — на пробу спрашивает парень, не позволяя старшему сделать хотя бы шаг.       — А ты всегда в магазин ходишь просто продукты подержать? — совершенно не грубо — как ожидал Хван — спрашивает в отместку Чанбин, намекая на то, что отвечать на какие-либо вопросы он не хочет.       — Я забыл свой кошелёк, — тут же грустнеет Хенджин и начинает смущаться от собственной глупости. Он в неловком смехе жмурится и, чуть опустив голову, нервно начинает чесать затылок. Хенджин совершенно не замечает, как корм оказывается в его руках, а Со, чуть задев его плечом, заходит обратно в магазин. Хван оборачивается и видит сквозь прозрачные двери, как парень спрашивает что-то у продавца, а тот отдает ему продукты, которые Хенджин минутой ранее оставил у кассы. Сердце уходит в пятки, когда Чанбин его продукты оплачивает и аккуратно складывает их в пакет, не позволяя яйцам разбиться, а салату помяться. Младший ловит себя на мысли, что хочет видеть эту картину каждый день.       — Тебе повезло, что он не успел отнести твои продукты на место, — говорит Чанбин и обменивает свой корм на пакет. И с абсолютным спокойствием обходит парня, вставляя в уши наушники и направляясь скорее всего домой.       — Хен! — слишком поздно кричит Хенджин и от благодарности, как дурак, обнимает пакет с продуктами. — Спасибо…       А Чанбин чуть не спотыкается от громкого «хен!» и это «спасибо» он тоже слышит. Секундное касание плечом горит еще долго на поджарой коже, а ребяческая улыбка не желает забываться.       Хенджину кажется, что после этого дня они с Чанбином сблизятся. Но Хенджину так лишь кажется. Этого не происходит от слова совсем. Как и не происходит их приветствий, не происходит должного общения, не происходит абсолютно никакого взаимодействия. Хотя Хван чувствует небольшую победу, осознавая, что в ту встречу они обменялись аж несколькими фразами, и даже без угроз, недовольств и грубости.       Чанбин по-прежнему смотрит с безразличием, пропускает просьбы парней, их вопросы и шутки, живет словно один, без надобности на общение и чужое тепло. Чанбин не может осознать причину всего этого, не может осознать своей колкости и последствий своего отношения. Он видит Хенджина и его растерянность, видит явную зажатость и попытки Хвана стать «чем-либо», но вместе с этим Чанбин видит напряженные мышцы, слышит пронизывающий легкие смех, он чувствует горячее дыхание на своем животе, а потом понимает, что это дыхание не иллюзия, что Хенджин споткнулся о собственную ногу, небрежно упал на парня и в придачу разлил на него воду. Парень приземлился на локти, впечатался носом в торс старшего, выронив по пути бутылку, что нес специально для него. Чанбин уверен, что локти у Хвана в кровь, уверен, что губой тот приложился знатно, уверен, что парень сейчас заскулит, не дай бог заплачет. Но Хенджин не скулит и вовсе не плачет — он в страхе встает, судорожно и совсем тихо извиняется, прикрывая все же разбитую губу рукой, а затем поднимает взгляд с влажными испуганными глазами, не осознавая боль, а осознавая совершенную ошибку. Но коснуться Чанбина не ошибка, упасть на него — тоже, и то что он смотрит по-прежнему прозрачно не значит, что он зол, раздражен или сейчас ударит.       — Х-хен, я правда не хотел, — сглатывает младший и, вновь спотыкаясь, выбегает прочь, не успев услышать глупый смешок, слетевший с губ Чанбина в ответ на такую нелепость, на хенджиновы извинения и его пугливость.       — Не хочешь пойти за ним? — спрашивает Чан, и подает парню полотенце.       — Я, вообще-то не должен, — стирая усталостью секундную улыбку, отвечает парень.       — Должен, — краткий ответ полный серьезности и, кажется, просьбы.       Чанбин бы, наверное, поломался над ответом, начал бы отнекиваться и говорить, что забота о мелких не его прерогатива, но он отчего-то ловит чувство обязанности, возможно даже вины.       Парень не знает, куда побежал Хенджин, не знает, что делать, когда он его найдет, он не знает от слова ничего. Забота о другом человеке? Попытка успокоить кого-то? Желание увидеть вместо страха яркую улыбку? Не то чтобы Чанбин не знаком с этим, просто в отношении Хенджина он даже не хочет пробовать ощущать это. Да, в первую встречу он дал самому себе слабину, клюнул на этот острый крючок и даже не попытался выбраться, и возможно его уже даже поймали, но он не может понять для чего — чтобы выпустить в просторный аквариум или съесть без остатка. Чанбин ни того, ни того не хочет. Его раздражает интерес к младшему, раздражает чувство, словно он ему что-то должен. Чанбина раздражает неопределенность в собственных желаниях. Хенджин до безумия привлекателен, наверное, даже сладок, но позволять ему открыто заботиться и проявлять интерес к себе парень не хочет. Почему? Да просто потому что Чанбин мудак и ничего с этим делать не собирается. Ему не нужна взаимная симпатия, не нужны новые друзья… Он верит, что Хенджин ему тоже не нужен.       И сердце почему-то начинает колоть.       Парень останавливается перед дверью в туалет, прислушивается к всхлипам за ней, а потом понимает, что его разносит к чертям, когда осознание дает понять, что Хван плачет именно из-за него. Легкие судорожно сжимаются, не позволяя воздуху выйти, во рту резко пересыхает и Чанбин зачем-то прикрывает его рукой, словно это поможет слюне выделиться.       В ушах звоном, будто на повторе, слышаться всхлипы — в сердце Чанбина слышится пустота.       Парень представляет, как Хенджин с окровавленными локтями и опухшей губой, стоит за этой дверью, вытирает воротником майки сопли, смешанные со слезами, смотрит на свое избитое стыдом выражение лица и молится на то, чтобы этот позор был простым кошмаром. Перед Чанбином предстает образ зашуганного мальчика, парня, что опозорился перед всем классом, человека, что сам неосознанно сломал себе жизнь. Но ведь на него никто не кричал, никто не тыкал в него пальцем, он жизнь себе не ломал…       Жизнь ему сломал Со.       Чанбин смаргивает сухость со своих глаз, решает окончательно закрыть свою душу на замок и разворачивается, возвращаясь обратно в зал, словно ничего не было. Парни смотрят озадаченно, с неуверенностью, но Со игнорирует их, переодевается и выходит вон, даже попрощавшись.       Чан знает, что это значит. Чан знает, что Хенджина идет успокаивать он.       Чанбин бы забылся, смирился, забил бы, но перед глазами все те же испуганные глаза, сменяющиеся звонкой улыбкой, перед глазами руки, тянущиеся к чанбиновой майке, перед глазами отражение чужой спины, поясницы, ягодиц… Перед глазами смерть и жизнь в одном лице. Для Чанбина это не сладкий сон, а самый настоящий кошмар. Чем больше он вспоминает чужую симпатию, тем больше этой симпатии зарождается в нем, и это совершенно не гложет, не успокаивает, это совершенно Чанбину не нравится. Каждое занятие он хочет кричать, грубить и плакать. Каждую их встречу Чанбин хочет укусить или рявкнуть, чтобы в глазах Хенджина не отражался он, чтобы тот продолжал бояться, сторониться, чтобы он сам начал отгораживаться. Но в глазах Хвана Со по-прежнему видит свет и вину.       — Почему ты его избегаешь? — как-то раз после занятий спрашивает Минхо с абсолютной уверенностью того, что Чанбин понимает, о чем, а точнее о ком, идет речь.       И Чанбин конечно же понимает. Он понимает и сталкиваясь об отражение спины Хенджина в зеркале незаметно сглатывает и отворачивается. Ему морально тяжело сдерживать улыбку и одновременную раздраженность, ему тяжело смотреть на сплошную элегантность и несуществующую броскость. И искры в его глазах кричат злостью и заворожённостью. Ему тяжело любоваться тем, к чему его душа рвется, а мозг строит баррикады. Ему просто тяжело не смотреть ниже лопаток, тяжело не спускаться взглядом к пояснице, ему тяжело сдерживать руки и собственные моральные устои, чтобы не подойти, не провести незаметно ладонью, а-ля дружески, игриво и просто потому что руку некуда было деть. Чанбин так не может. Незаметно не получится, они с Хенджином далеко не друзья, и вообще Чанбин его касается раз в столетие и то просто потому что они в одной команде танцуют.       — Не понимаю, о чем идет речь, тебе пора домой, пока, — почти тараторит Со и тут же отворачивается, продолжая заталкивать вещи в рюкзак. Минхо вздыхает, хлопает Чанбина по плечу и выходит из комнаты, попрощавшись со всеми громким смехом и каким-то непонятным словом.       Чанбин правда устал от себя и от своих загонов, но он просто не может позволить себе коснуться Хенджина и вообще проявить к нему хоть какое-то внимание, которое тот вообще-то заслужил. Он понимает, что и так загнал себя под землю, загнал Хенджина в иллюзию того, что Чанбин тусит со скелетами, наверняка по выходным делает бутерброды из людей и вообще, если с ним говорить больше десяти секунд, он как минимум укусит тебя за плечо и как максимум высосет твою душу. Чанбину хочется смеяться от этого сюрреализма, но ему настолько же хочется от него плакать.       Парень тяжело выдыхает и садиться на скамью упираясь локтями в колени, а ладонями закрывая уши. Он не хочет ни слышать, ни видеть и уж тем более ни чувствовать чье-либо присутствие. И он на столько же не хочет уходить.       Хенджин всегда остается после, всегда тренируется чуть больше остальных, он всегда очищает свои мысли через движения. Он всегда, но не сейчас. Сейчас за спиной Чанбин, сейчас в зале на одного человека больше, сейчас Хенджин как никогда напряжен, его локти до сих пор саднят вообще-то. Он очень хочет подойти, еще раз извиниться, подбодрить и притронуться. Он даже готов сбегать на первый этаж за колой. Хван просто надеется, что Со сейчас встанет и уйдет, как обычно — без прощания.       Чанбин не уходит и даже голову не поднимает, когда музыка вновь заполняет комнату. Взгляд Хенджина продолжает изредка падать на парня. Он осознает, что ничего нового не увидит, но каждый раз, когда взгляд ложиться на темную макушку, на выпирающие плечи и расставленные ноги — Хенджин видит новые микромиры и не понимает откуда и почему Со каждую секунду другой.       Песня продолжается и Хенджин начинает двигаться, повторять связки и стараться придумать что-то новое, он по-честному забывается, тонет в мыслях, а Чанбин, так и не поменяв позу, словно сливается с и так пустым интерьером. Это длится не долго, но даже этого времени достаточно, чтобы Хван поверил, что старший просто уснул. И эту свою гипотезу он предпочитает возвести в истину.       Чанбину сложно поднять взгляд — ему легче посчитать все пылинки у своих ног, чем сделать это. Он прислушивается к музыке, к топоту, к движениям и шуршанию ткани. Со знает, что Хенджин сейчас как никто сексуален, взбудоражен, но при этом спокоен до холода на ладонях. Голова совсем незаметно поднимается. Чанбину хватит секунды, хватит одного момента, хоть он его и не заслужил.       Но секунды не хватает, момента тоже… Изгиб спины, подкаченные, но худощавые руки, мышцы, обтянутые влажной кожей, и свободные шорты, совершенно не мешающие обзору на крепкие ноги. Даже в них Чанбин может видеть аккуратную задницу… Ему противно от себя, от своих мыслей и — мама роди его обратно — желаний. Но он до слез на глазах считает Хенджина красивым, он считает его тело красивым, его лицо, волосы и его ноги, бедра. Со тяжело выдыхает, но взгляда оторвать не может. Чанбин сносит стены, собственными зубами разгрызает замок на сердце и позволяет себе признаться, что нравится. Очень нравится. Он прикрывает рот рукой и просто пытается существовать. Ему начинает казаться, что он даже дышит слишком громко, что рот у него открыт издевательски возбужденно, но ему правда воздуха не хватает, ему не хватает совести и разума, потому что, когда Хенджин его замечает — а еще незаметно пугается, но танец все же продолжает — Чанбин взгляда не отводит, встает аккуратно и идет зачем-то к парню. Он не понимает зачем ровно так же, как и не понимает, что ему говорить и делать и вообще как ему отмазываться.       Хенджин незаметно для самого себя вздрагивает, когда Со, в надежде избежать неловкость и необоснованность, поддается мелодии и начинает двигаться вместе с парнем, пытаясь повторить за ним связку. Чанбин не смотрит лишний раз, не подходит слишком близко — он лишь наблюдает, копирует и возможно совсем немного поддается. Он невольно добавляет в плавный танец собственную естественную дерзость и жесткость — казалось бы сексуальные движения становятся опасными, а легкость тяжелеет на пару килограмм. Хенджин осознает, что совершенно не боится этого, он осознает, что Чанбин, как бы он не хотел отгородиться, сам к нему тянется, а те колючки, которыми он все это время разбрасывался — заканчиваются. Хван не останавливается, сглатывает и неосознанно меняет отточенные движения на другие, более честные и чувственные, те, которые Чанбин не захочет повторить. Те движения, которые Чанбин не сможет контролировать.       Хван подстраивается сам, сам ныряет к Чанбину, сам вторит его движениям, сам касается ладонью плеча. Он сам делает волну в опасной близости от чужого внимания, сам тяжело вздыхает и сам же останавливается от накатившего осознания.       Чанбин остановился уже давно.       Взволнованный взгляд Хенджина падает на серьезное лицо, и парень замечает, что Чанбин смотрит в отражение, он замечает его волнение и абсолютно не распознанный страх.       — Можно коснуться? — тихо спрашивает Со, а Хенджин поклясться хочет, что вместе с этим вопросом на долю секунды на чужом лице промелькнула неуверенность в купе с румянец. Парень давится слюной или усталостью — он так и не понял — но зачем-то кивает, до сих пор не осознав смысл вопроса. Он настолько воодушевлен компанией Чанбина, тем, что он вообще подошел к нему и что-то начал говорить, тем, что начал Чанбин говорить именно с ним — не с Чаном или Минхо, а с ним!       Со, не отрывая глаз от зеркала, смотрит сверху-вниз, дышит ложно-спокойно и касается хенджиновой талии, да при чем так аккуратно и бережно, что Хван не успевает осознать, кто его трогает. Кадык дёргается, но младший не отстраняется — лишь сжимает ладони на чужой футболке чуть сильнее.       — Ты ведь меня боишься, да? — устало и огорченно говорит Со, но внутренне понимает, что его сейчас разорвет от эмоций.       — Нет! — тут же отвечает Хенджин, чем пугает — хотя больше удивляет — уже Чанбина. — Ты мне нравишься, ну, то есть нет! То есть я тебя не боюсь, вот… — Открыто врет Хенджин, словно до этого ни разу не шугался низких вздохов, хриплых цыков и неожиданных движений.       У Хенджина на глазах внезапные слезы, перемешанные с его глупостью и неуверенностью. Парень хочет закусить губу, да вот тело категорически отказывается двигаться — тишина на фоне только ухудшает ситуацию. Хенджин не понимает стоит ли ему посмотреть на старшего, стоит ли ему отстраниться наконец, но обида где-то внутри сковывает и не позволяет и писка в сторону Чанбина сделать. Он ведь правда боится: боится непонимания, боится, что его оттолкнут, он боится того себя, который Чанбину может не понравиться.       А Чанбину просто тяжело и никак. Ему в сердце будто шприц вставили и высосали оттуда все чувства.       — Прости, — разрезая хриплым басом тишину, шепчет Со, а Хенджин от этого неожиданного звука чувствует неловкость — он хочет вырваться, хоть и понимает, что держит сам.       Когда до младшего наконец-то доходит смысл фразы, он поднимает голову и неосознанно выдает в ответ тяжелый вздох растерянности, бегающие глаза и сжатые до побеления костяшек руки.       — За что ты извиняешься? — мягким шепотом спрашивает Хван и начинает бегать взглядом по чужому лицу — раньше он никогда не задумывался над тем, какое оно у Чанбина оказывается прелестное. Ему непривычно-странно использовать подобные эпитеты в сторону старшего, но оно правда, до предела честности прелестное. Длинные чуть нахмуренные брови, на вид мягкие, но сухие губы и глаза, наполненные грубой неуверенностью — это тот Чанбин, к которому Хенджин хочет испытывать любые чувства. И он испытывает.       — За себя и за то, что плачешь, — брови неожиданно сгибаются в жалости, и Хван чувствует непривычно дрожащее касание к щеке. Младший осознает, что от переизбытка чувств и тошнотного волнения начинает плакать, а Чанбин — стирать с его покрасневшей кожи слезы. И делает он это настолько бережно и столь аккуратно, что парень невольно дёргается и всхлипывает.       — Хен, мне страшно — честно кряхтит Хенджин.       — Из-за меня? — Чанбин хочет отстранится, но что-то во взгляде Хвана не позволяет ему этого сделать. Его покрасневший нос и кристалины слез, наполнившие веки, а еще абсолютно беззвучные всхлипы и сбитое дыхание, его волосы, упавшие на ресницы, и крепко держащие руки… Чанбин не хочет отгораживаться от этого по собственной воле.       — Я боюсь боли, хен.       Хенджин, кажется, отгораживает его сам.       Чанбин слишком громко сглатывает, его пальцы на талии дергаются, и старший в последний раз пробегается взглядом по чужому лицу. Он, касаясь чужих ладоней так бережно и ценно, отцепляет их от своей футболки и аккуратно в растерянности и принятии совершенной ошибки отстраняется сам, отодвигает от себя Хенджина и до крови прокусывает щеку изнутри, с сожалениям отпуская теплые руки. Со понимает, что эту самую боль ему причиняет именно он.       А Хенджин не так хотел! Он не хочет опять отталкивать, опять создавать ложное мнение, и он от всего этого нежелания в секундной паузе сам Чанбина за руку хватает и обратно к себе притягивает даже слишком легко, без сопротивления, словно старший обмяк окончательно, разрешил пользоваться и делать с ним все, что Хван пожелает. И Хван обхватывает ладонями чанбиново лицо и смотрит избито-уставше.       — Мне больно от чувств, ты… Не ты мне ее причиняешь! Я солгал, слышишь? Ты правда мне нравишься, — Хенджин давится слезами, стекшими ему куда-то в глотку, и, находя в чужом взгляде недоверие, продолжает, — поэтому прошу хватит смотреть на меня так.       В Чанбине явно что-то в пыль стирается, высвобождая усталость от самого себя. Парень начинает искать в зрачках Хенджина ответы, которые априори получить не может — все ответы уже были озвучены. Он не верит мягкому голосу, требующему принятия, он не верит похолодевшим скорее всего из-за страха пальцам, не верит сбитому дыханию и отчаянию.       — Пожалуйста, — хнычет младший и опускает голову потому что видит все это неверие, — прошу тебя, хен, перестань. — Парень оседает на корточки, стекает ладонями по одежде и зарывается лицом куда-то в локти и колени. — Почему ты так смотришь? Почему не можешь мне поверить?       Чанбин понимает, что в пыль тогда стерся его разум.       — Потому что для меня всего этого слишком много, — отвечает старший и садится напротив парня, проскальзывая пальцами по волосам, убирая руки, открывая вид на заплаканное лицо. Локоны неприятно падают на глаза и Чанбин спешит их убрать, но не успевает — Хенджин действует быстрее. Младший волнуется, не желая показывать слабость, которую он вообще-то уже тридцать раз показал. — Для меня все это слишком важно. — Хван вытирает сопли тыльной стороной ладони, прикусывая язык, и смотрит на Чанбина, хоть из-за слез совсем ничего разобрать не получается. Он замечает в этом невнятном тумане шевеление, возможно слышит смех, а затем замечает какую-то белую полосу в зоне губ.       Младший кажется окончательно слепнет — может даже теряет сознание — когда понимает, что Чанбин улыбается, когда он улыбается именно Хенджину, когда все же касается его волос, когда смотрит искренне, с извинениями. Возможно даже влюбленно. Хван не верит и тянется руками к парню, хоть и понимает, что совсем удержать себя на подкосившихся ногах не может.       В конечном итоге Хенджин ожидал злости, хоть и понимал, что Со скрыл бы ее, он ожидал толчка, хоть и понимал, что Со не поступил бы с ним столь грубо, он ожидал безразличия и тишины, хоть… Хоть это все и не так важно, потому что Чанбин ловит тянущиеся к нему руки, почти стукаясь своим подбородком о чужой лоб.       — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — выдыхает в покрасневшее ухо старший и, впервые поддаваясь честному желанию, целует Хенджина в лоб.       Хван не дышит уже, наверное, вечность. Он стекает ладонями по футболке, хватается за нее и льнет теснее, пытаясь уложить подбородок на крепкое плечо, но получается только уткнуться носом куда-то в ключицу — их поза весьма категорична. И пусть у них заметная разница в росте, Хенджин все равно кажется крошечным и нуждающимся на фоне чужой невозможной заботы. Чанбин обнимает чуть крепче, подтягивая к себе, и находит в зеркале их отражение. Смешок срывается с его уст, а взгляд падает на чужие бедра, не позволяя спуститься к ним руками, но открыто, хоть и смущенно, пялясь.       — Ты очень теплый, — дыхание Хенджина наконец-то выравнивается, и парень словно тяжелеет в чанбиновых руках, скорее всего засыпая. Все разговоры, мысли и слезы заметно вымотали его, тренировка тоже была весьма нелегкой, как и весь день в целом. Последнее, что он помнит — тихое бурчание Чанбина, какую-то кашу из «в следующий раз не плачь так много», «не бойся» и уже излюбленного «прости», а затем крепкие руки обхватывают чужие плечи и ноги, утаскивая куда-то, где мягко и все так же тепло. Хенджин даже думает, что парень его и вовсе из своих объятий не выпускал.       И когда через час, через день, а потом через неделю Чанбин не отталкивает Хвана, продолжает улыбаться ему и смеяться над его глупыми шутками, а затем игриво трепать его мягкие волосы в порыве нежности и распустившейся влюбленности, Хенджин окончательно убеждается в том, что тем самым «чем-либо» для Чанбина он все-таки стал, хоть тот этого так и не озвучил.       Хенджин окончательно убеждается, что душа у Чанбина действительно мягкая.