Танец в пустыне

Солнце, освещавшее бесконечную песчаную пустыню, потихоньку клонилось к закату. Вокруг стояла тишина. Жуткая тишина, всепоглощающая. Тишина, которую разрезал только посвист ветра, перегонявшего облака пыли. Ни птиц. Ни голосов. Ни шума моторов. Этот мир был почти мертв. Почти… Но не совсем. Тишину нарушало гудение походной газовой горелки и дыхание двух людей, сидевших у «костерка»: мужчина лет сорока с усталым и обветренным лицом и парень, которому можно было дать от силы двадцать с хвостиком. Рядом стояла машина с выключенным мотором, бензин надо было экономить. Неподалеку пыльную пустыню пересекала полоса дороги. Вернее, того, что еще оставалось от дороги, полузанесенной песком. — Эй, Макс! — пусть парнишка был одет в истрепанные джинсы, да и на ногах красовались какие-то жуткие опорки, казалось, он был вполне доволен жизнью. — Может, разогрелось уже? Мужчина, которого назвали Максом, только хмыкнул. Медленно, словно нехотя, потянулся к жестянке, чуть помешал самодельной ложкой на пробу, снял с огня, обернув грязной промасленной тряпкой. Начал есть, словно вовсе не замечая своего спутника. Габриэль, а именно так звали паренька, не обиделся. Он вообще был не из обидчивых, легко принимал все, что с ним случалось. Прощал обиды, забывал плохое, улыбался хорошему. Он понимал, что до сих пор жив только чудом — и был благодарен миру за это. Жить, быть живым — разве этого мало для улыбки? Габриэль считал, что более, чем достаточно. Поэтому он спокойно и терпеливо дождался, пока Макс наестся, а потом доел то, что оставалось в откинутой в его сторону жестянке — четверть тушенки от силы. Доел, вымазал пальцем стенки, вздохнул… — Хорошо, но мало, — заметил он. Макс не удостоил его даже взглядом, Габ только пожал плечами. Парень задумчиво пробежал пальцами по стенкам жестянки, постучал по донышку. Вышло неожиданно гулко, и улыбка на лице Габриэля стала еще шире, теперь она была не просто светлой, а задорной, предвкушающей. Он выбил дробь пальцами, потом на пробу хлопнул ладонью. Стук-перестук-хлоп. И вот отдельные щелчки постепенно стали складываться в ритм. Гулкий, дробный, яростный… Живой. Габриэль играл. Играл пальцами, ладонями, плечами, отбивал ритм по сухой земле ногой. Но в какой-то момент и этого оказалось мало, и парень сорвался с места и заплясал, не сбавляя ритма, продолжая аккомпанировать себе. Он плясал, весело, бешено и отчаянно. Потому что мог. Потому что был жив — разве это не повод танцевать? Габриэль жил каждый день, как последний, и для него это не было метафорой. Но он был рад этой жизни и благодарен ей. И плясал, отбивая пальцы о жесть, до мокрых висках, до боли в ногах, до горящих легких плясал — пока не повалился на землю с хохотом, задыхаясь. — Ма-акс! Станцевал бы ты со мной, а? Вот что сидел все время? — Габриэль перекатился на бок, оперся на локоть, посмотрел на Макса сияющими глазами. — Ты мне задницу спас, Макс. А сам ни разу даже до нее не дотронулся. Ну и зря, я так-то не против… Макс косо поглядел на парня, но ничего не ответил. — Натурал, да? — сочувственно спросил Габриэль. — Не позавидуешь тебе, мужик, женщину сейчас не найдешь… Ладно, Макс. Давай спать. Он пошел к машине и скоро уже крепко спал на переднем сиденье, оставив заднее Максу. А тот еще долго сидел у погашенной горелки и думал о чем-то своем. А о чем — знал только сам Макс.