Нимфоманка

Горький перец. Нотки бергамота. Тухлые яйца. Вот основные запахи, которые витают на вечеринках, подобных этой. В основном, конечно, перец (и Криса, если честно, тошнит от этого), который обозначает похоть. Бергамот — грусть. Тухлятина — стыд. Кристофер, потягивая коктейль, сидит на диване в одиночестве — для него совершенно не типично. Но он не хотел ничего — слизистые уже устали постоянно чувствовать эти бесконечные запахи, а отключить это он не мог. Зато мог он взять любую почти — и каждая будет пахнуть острым перцем, лавандой или, может быть, ванилью. Проблема в том, что он не хотел. Потягивает через трубочку тошнотворный клубничный напиток, ведёт носом, а затем вдруг замирает, остановив взгляд на Нуре и Вильяме — от них идёт ниточка лаванды и ванили. Нежность. А ещё тухлые яйца от Нуры. Крис усмехается, а затем хохочет во всё горло, запрокидывая голову, выпивая до дна эти тухлые яйца так, словно это самый вкусный аромат. Его тошнит по-прежнему, в руках начинается тремор, а ещё, кажется, пустота — он это ненавидел. Ненавидел то, что от него ничего нельзя скрыть — он знал всё о находящихся в этой комнате: кто с кем спит, кто что чувствует на данный момент. У него нет пространства для себя, для воображения. А по Нуре ничего и не скажешь. Она же, сука такая, моралистка, превосходная актриса (жаль, что он-то всё видит, точнее, чувствует), по спокойному холодному лицу не проходит и тени — она улыбается своими блядскими красными губами и гладит Вильяма по щеке. Моралистка, но великолепная лгунья. А потом он видит, как начинают дрожать её тонкие пальцы (точь-в-точь, как у него), потом он чувствует перец. Она зябко обнимает голые плечи в тонком топике, что-то говорит Вильяму, а затем идёт в туалет на втором этаже. И Крис понимает, что пора. Его несёт какая-то неведомая сила, что с новым порывом снова и снова кидает его к этой нордической суке. Он этого не хотел, и она этого не хотела тоже. Но каждый раз они давали слабину — позволяли случиться этому снова. У неё размазывается помада — Крис кончиком языка чувствует это, а затем тут же слизывает остатки. Его тело прижимает хрупкое Нурино к холодной кафельной стене, она барахтается, пытается тонкими ручонками его оттолкнуть, но он… он чувствует перец. Резкий лимон — она боится. Рычит ей в губы — он ненавидит, когда она боится. Все его одинаковые дешёвки никогда не боятся. — Я не хочу, — говорит она, отталкивая его от себя. Дышит часто-прерывисто-прерывисто, тихонько. Грудь еле вздымается. Голубые глаза плывут от подступающих слёз, но она тут же гордо смахивает их. Крис ухмыляется. Складывает её запястья в свои руки. Снова целует — головокружительно, кусает губы слегка больно и непривычно, а сам от себя чувствует горечь полыни. Как хорошо, что Нура не может этого почувствовать. Но она может услышить. Что там для неё горечь? «Больная кукла» Чайковского? Синестетики — несчастные, одинаковые, ненавидящие. Оба не знают, как с этим жить, когда чувства это не просто чувства, а запахи и мелодии. Оба привыкли, но ненавидят это. — Перец, Ну-ра, перец, острый, чили, — тянет гласные, как умеет только он. Опирается локтем о кафель, сильно давит на её запястье — она шипит и смотрит на него недовольно. Он ужасно хочет пригладить светлые шелковистые волосы. И он это делает — нежно перебирает лунные прядки. Зарывается носом — её шампунь пахнет апельсином. И этот запах не фантом. Он настоящий. Крис вдыхает и не знает, как жить. — А ещё у твоей помады вкус вишни, ты знала? — Крис, — выдыхает она. Прикрывает глаза, и он знает, что ей некуда от себя деваться. Он знает её слишком хорошо для девушки друга. Только вот он не ощущает вины — лишь только терпкое отчаяние. Оно пахнет горькой розой. — Крис. У него сводит лопатки от этого просяще-скулящего «Крис». Он удержаться не может — целует снова. Ощущает, как она пальцами вцепляется в его волосы, перебирает его отросшие крашеные пряди. Ощущает их мелкую дрожь. А ещё чувствует солёный влажный вкус слёз на блядских губах. Она не врёт — и правда не хочет. Криса ведь не обмануть, и как бы он, блять, хотел, чтобы она хотела. Он ощущает запах перца от её тела, да. Лимон — она до ужаса боится: так, что прикрывает глаза, когда расстёгивает ему брюки и стягивает с себя топик. Крис готов, всегда готов — член ведь у него встаёт, как рота перед подъёмом. Жаль только, что на неё. Жаль только, что она такая. — Стерва, — рычит он ей в тонкую шею. Прикусывает кожу, зализывает и чувствует своими губами, как она отчаянно хватает воздух. Обнимает его за плечи, чтобы найти опору. Снаружи, за этой ванной, клокочет музыка. — Ты такая стерва, Ну-ра. Ему нравится перекатывать на кончике языка её имя — так создаётся иллюзия, что хоть в чём-то она принадлежит ему. На самом деле, она никогда не будет принадлежать Крису — не принадлежит, даже когда отдаётся (не)добровольно, по прихоти, по маниакальной потребности своего тела, по собственной болезни — и эта болезнь похоть. На самом деле, холодная правильная девочка, которую любят все (кроме Криса, конечно же) принадлежит Вильяму. И это уже добровольно. Целиком и полностью, его, с потрохами. Девочка сдалась. — Заткнись, — пытается говорить твёрдо, только в отчаянии сжимает бёдра, когда он просовывает руку сквозь ноги. Касается уже блядски намокших трусиков. А она всё стыдливо отводит взгляд, пытается отвернуться, сбежать, хотя вздохи вперемешку со слабыми стонами так и слетают с губ. Крис не хочет показывать свою жажду, но не может не облизнуть пальцы с её влагой у неё на глазах. Пристально смотря на неё, ухмыляясь. Так в стиле мальчика-дешёвки. Он обожает это амплуа. Именно оно и привлекает Нуру — она знает, что он даст ей так нужный ей секс, он никому не отказывает, ведь это же Крис, мальчик-блядун. И никто не отказывает ему. Нуру он ненавидит. — У-у, моя девочка, — издевательски тянет, сгорая в её холодных глазах. Он чуть не давится этими жалкими словами, когда она так смотрит на него — отчаянно, испуганно, загнанно. Она не хочет с ним секса. Она просто хочет секса (до ужаса, до трясущихся пальцев, она словно наркоман, у которого ломка), но не с ним. Чёрт возьми. — Ты такая мокрая уже. Не терпится, сладость моя? Он чувствует себя насильником. Она еле дышит, когда он целует её в разлёт ключиц — сегодня они пахнут горьким, суховатым шипром. Он вылизывает их нежно, просто сдержаться не может, и от горечи её чувств (её испуга, боли, отчаяния и похоти вперемешку) у него язык жжёт. А когда она всхлипывает (совсем не как его девочки) под его губами и снова неосознанно хочет его оттолкнуть, у Криса срывает крышу. — Что ж, вижу, ты уже готова, — улыбается, но и сам знает, что выглядит сейчас, словно сумасшедший. От боли ломит руки. От понимающего взгляда хочется вскрыться — она ведь слышит его боль. Она дрожит, как осиновый лист. Вздыхает — он видит, как дёргается её шея. Прикрывает глаза на секунду — он хочет заключить в клетку дрожащие ресницы. Ещё больше хочет поцеловать их. Светлые, как маленькие солнышки. Но не может — такая привилегия доступна только Вилли. Его задача лишь удовлетворять секс-зависимую. Ей нужно разнообразие? Хорошо, она его получит. Бог превеликий, он просто ненавидел эту стерву. — Лунная соната, — шепчет едва слышно и проводит пальцами по его скулам. В межреберье у него что-то происходит, какие-то сбои от такого лёгкого касания. Крис дышит с перебоями и мечтает просто прибить её. — А теперь тарелки. Просто тарелки. Прекрати злиться, Крис. Трахни меня. А сама едва не плачет. Шипр, этот ужасный, горький шипр что-то сделал с ним — Крис едва соображает. Он снова хватает её за запястья и резко переворачивает, прижимая грудью к стене. Она всхлипывает. Дрожит. Плачет. Но так легче — не видеть ледяных глаз вовсе. Входит медленно, а она извивается. Вся влажная, тугая, горячая. Она извивается под ним, а он шепчет её на ухо, облизывая нежную, пахнувшую всё тем же ненавистным шипром, кожу: — Да что с тобой, чёрт возьми, не так? Сука, что с тобой не так? Если тебя это так беспокоит, иди к другому, любому. Почему именно я тебя трахаю, а? Почему Вильяма тебе не достаточно? Она дышит глубоко. Стонет, почти кричит, пока Крис с болью в яйцах вдалбливается в тонкое тело. Ему хочется сломать ей ключицы, сломать лопатки, но он только выкручивает ей запястья, ощущая этот запах ежевики с кедром — ей больно. А он счастлив. Бог, как он счастлив, что ей больно. (Только от собственной боли это не спасает). Мудак не ощущает ничего, когда к ним вламывается кто-то, какая-то парочка — хорошо, что он заперся. Он лишь продолжает держать в кулаке её мягкие волосы, оттягивая для поцелуя в шею, и трахать её. Она плачет и стонет, стонет и плачет от облегчения, от боли и наслаждения — от всего. Он ощущает эту гремучую смесь, а потом она кончает. Тогда он чувствует запах мандаринов — счастье. Мимолётное. — Литавры, — шепчет она, содрогаясь, и тогда уже кончает Крис, крепко вжимаясь в неё. А потом шепчет словно бы себе, чтобы напомнить: — Я люблю Вильяма. Люблю Вильяма, Вильяма… Он не может дышать. Они трахаются — совершенно чужие, не сочетающиеся ни в одной из плоскостей и Вселенной (её судьба — Вильям, а у Криса и вовсе нет судьбы). Ни близости, ничего, только стабильная режуще-колкая боль за костями у Криса и тухлый стыд и гнилое отвращение у Нуры. С девочками у Криса тоже нет ничего, лишь отвратительное трение с совершенно чужим ему телом (не таким, как у неё). Только с ними это его устраивает. Но с Нурой, ебись она конём. На секунду они прижимаются друг к другу. Крис проводит губами по тонкой коже на лопатках Нуры (невозможной, ненавистной, сводящей с ума, не е г о) — просто не может не. Он специально не дышит. Боится почувствовать запах гнилых яблок (отвращение), тухлых яиц. Этого сухого шипра. Она ведь не врёт — и правда не хочет. Криса ведь не обманешь. От дыры в грудине никуда не спастись. От нужды в нордической девочке (не е г о) тоже. Главное не признаваться, только не признаваться, давать ей то, что она хочет. А ещё ненавидеть. — Сходи на исповедь, чёрт возьми, — лениво говорит ей на ухо. Она пытается выбраться из его объятий, как и со всеми девочками после секса, но Крис не даёт, сжимает тонкое тело в своих руках. А у самого диафрагма в трубочку скручивается. — Если тебя это так беспокоит, сходи на собрание секс-зависимых. — Меня это не беспокоит. Одевается. Окидывает его напоследок высокомерно-холодно-безразлично-насмешливым взглядом и уходит — Крис даже не успевает сказать, что его тоже ни капельки это не беспокоит. Вот только его не обмануть — он ощущает печальный бергамот, шипр и горькую розу шлейфом после неё.