Shadow

      Осознание пробило лишь дома, когда политик смог остаться тет-а-тет с той пустотой, что образовалась ещё в больнице.       Примите мои соболезнования.       Разве помогут какие-то слова спасти то, что уже невозможно вернуть? Смогут ли они вдохнуть жизнь в омертвевшее тело? Нет. Смысл сотрясать воздух ненужными любезностями, отнимать чужое горе, если всё равно никак не сможешь помочь? Таковы правила этого мира, в котором он остался совершенно один. И сейчас Майкрофт понял, что никакие деньги, никакая власть не сможет вернуть в этот мир дорогого человека. Сантименты? И пусть. Сегодня он может позволить себе не только это. Он имеет право глушить боль дорогим алкоголем, который удачно оказался под рукой. Он имеет право проявить свои эмоции, что сдерживал годами. Он имеет право бить кулаками по стенам своего особняка, в котором опять стало пусто и холодно. Только раньше это не мешало жить и спокойно заниматься своим делом, полностью отдаваясь работе. Но не сейчас. Сейчас, когда чуть ли не каждый сантиметр был пропитан воспоминаниями, прикосновениями и словами, отдаваясь глухой болью где-то внутри, жить здесь будет невозможно. Это сведет с ума. Уже сводит.       — Впервые ты выглядишь не очень, — раздался тихий голос за спиной, заставляя вздрогнуть и неверяще уставиться на дверной проем.       — Грег? — удивленно выдохнул мужчина и попытался подняться с кресла, но выпитый алкоголь тут же ударил в голову.       — Нет, нет, сиди, — он подошел ближе и покачал головой. — Впервые вижу тебя таким подавленным. Что случилось?       Майкрофт не сводил взгляда с полицейского, он боялся, что тот окажется лишь фантазией мозга, вызванной бутылкой виски и стрессовой ситуацией, а также напряжением.       — Тебе надо поменьше думать, — Грегори покачал головой, подошел ближе и, взяв за руку политика, потянул за собой. Последний беспрекословно поднялся и пошел за мужчиной. Он ни за что не потеряет его вновь. Слишком реальными были ощущения, слишком острой была боль. Лестрейд зашел в спальню, которую с некоторого времени они называли общей. Официально. Пальцы переплелись, а два кольца сверкали в ночном сумраке, отражаясь от фонарей за окном.       — Ты держишь меня, — прошептал Грег. — Отпусти…       — Ни за что, — политик качнул головой, лишь сильнее сжимая чужую руку. — Я не отпущу тебя. Не хочу потерять, — признался он и, не удержавшись, провёл кончиками пальцев свободной руки по щеке полицейского. — Опять.       — Ты не потеряешь меня, — кивнул Грег. — Так станет легче нам обоим. У нас появятся свободные руки, а вместе с ними и крылья, — он улыбнулся и подтолкнул мужчину к кровати.

***

      — Я люблю тебя, Майк, — прошептал Грегори, кутаясь в одеяло.       — Я тоже люблю тебя, — ответил мужчина и, тепло улыбнувшись, притянул к себе полицейского. Он позволил себе такую слабость, как чувства. Поддался, проиграл в этой игре, но еще и выиграл. Впервые кто-то думал о нем, Майкрофте, не просил ничего взамен, наоборот, отказывался от любой помощи. Впервые кто-то писал ему глупые сообщения днём, и впервые кто-то крепко обнимал ночью. Возможно, всё сложилось иначе, если бы после игры любезной сестренки к взволнованному политику не заглянул инспектор полиции со словами: «Веселая у вас семейка, мистер Холмс». А после Майкрофт не успел отследить, когда обычные деловые встречи, причиной которых был Шерлок, стали всё более уютными, разговоры приняли новый оборот, а улыбка появлялась чаще нужного. Он потерялся в этих моментах и не мог отыскать себя вновь. Это сводило с ума, но не только его. Первые прикосновения, первый неловкий поцелуй и такие же неловкие объятия. Воспоминания крались в голову, как коварные мышата в амбар с зерном. Постепенно, один за другим, бесшумно и уверенно. Точно так же, как сон и усталость, отчего Майкрофт прикрыл глаза и забылся в беспокойном сне. Он прижимал к себе Грега, боясь потерять, опять, навсегда.       Я люблю тебя.       Утром Майкрофт обнаружил себя в полном одиночестве, сжимающим одеяло.       — Ты держишь меня. Отпусти…