Плюсы бытности живым

      Осень в Диканьке можно выносить отдельной графой, додумайся какой-нибудь ушлый помещик составлять путеводитель по этим богом забытым местам. Плотная водяная взвесь стоит в воздухе и сквозь нее едва-едва проглядывают солнечные лучи. Трава жухнет, ветер тянет с северо-востока. Не Крым, одним словом.       Совершая свой каждодневный незаметный променад по окраинам Диканьки Яков Петрович Гуро неожиданно для себя обнаружил валяющегося на земле следователя. Недавнее повышение с рядового писаря никак не повлияло на здоровье Николая Васильевича. Сняв с руки перчатку (дули ветры, а застужать руки было бы глупо) Яков Петрович ознакомительно коснулся лба Гоголя. Лоб был холодный. Уши, мельком проверенные, тоже. Дыхание было с присвистом, что окончательно убедило Гуро в том, что обморок может кончиться пневмонией.       — Экий фортель, Николай Васильевич.       Совершенно очевидно было, что Гоголь лежит на этом самом месте продолжительное время, а, следовательно, рискует своим здоровьем. Посмотрев на совершенным образом темное небо, Гуро подхватил подмышки писаря и попытался транспортировать. Однако ж, попытка успехом не увенчалась — длинные ступни Гоголя волочились по земле, задевая камни, что грозило вывихом или растяжением, а, следовательно, могло лишить писателя мобильности в расследовании. Поняв свою ошибку, Гуро подхватил свою ношу под коленки и, высоко задрав голову, чтобы видеть дорогу и самому не распластаться на склизкой земле, пошел в сторону постоялого двора.       Рядом с местной «гостиницей» жизнь не замирала ни днем, ни ночью. Поэтому подходил Гуро сразу же со стороны окон, ведущих в спальни гостей. Упершись в деревянную стену коленом и, перенеся на него свой вес, Яков толкнул раму окна. Та охотно поддалась. Прочностью внутренние рамы никогда не отличались, а закрывать окна ставнями Николай Васильевич не привык, и зря. Впрочем, в этот раз некая оторванность Гоголя от мира сего играла Гуро на руку. Животом перекинув бесчувственное тело в комнату, следователь перебрался за ним.       Не видно было ни зги. Гуро закрыл окна ставнями, чтобы не привлекать внимания шатающегося у постоялого двора люда, и зажег свечу, хоть и не прогревая воздух, но меняя абсолютную темноту на желтоватый полумрак.        Он стянул с прислоненного к стене Гоголя ботинки и перенес излишне припадочного писателя на постель. Вообще, таскать обморочных юношей отнюдь не следовательская работа. На это есть слуги. Гуро склонился над кроватью, приподнимая Гоголя, чтобы вытащить из-под него одеяло, когда писатель открыл глаза. Секундное замирание и Яков вернулся к своему делу, споро укрыв отрешенного писаря одеялом.       — Яков Петрович, что вы делаете? — Гоголь приподнялся на локтях, с трудом удерживая голову прямо и не давая ей скособочиться.       Гуро оправил свой плащ, который, в целях маскировки, носил в свою бытность «мертвым».       — Укрываю вас, Николай Васильевич.       Плечи Гоголя заныли и он опустился на подушку, затылком задев деревянное изголовье кровати. Впрочем, голова гудела и без всяких ушибов. В ней еще оставались премерзкие остатки видений, полные склизских гадов и сумрачных личностей.       — Яков Петрович, вы сейчас никуда не спешите?       — Я свое уже отспешил.       Сообразительность — отличительная черта следователя, ведь во время расследования бывает жизненно необходимо все быстро рассчитать и понять. Вот и сейчас, по неторопливости ли речи или же по расфокусированному и спокойному взгляду, Гуро понял, что писатель вновь запутался в реальности.       — Тогда посидите со мной, — Гоголь мазнул рукой по одеялу рядом с собой, — я хотел бы обсудить дело.       Подобрав полы плаща, как приличная дворянка подбирает юбки, Гуро сел на кровать и изготовился слушать. Интересно будет проследить ход расследования. Наблюдая последнее время со стороны он серьезно оторвался от полиции и мог упустить какие-то факты известные им.       Начав свое повествование с сундука самого Гуро, писатель сглотнул. Как ни привычен он был к видениям, но говорить с мертвыми было как-то не по себе. Когда он высказал догадку про то, что Всадник убивает девушек по праздникам, Яков Петрович согласно кивнул — версия уже была подтверждена умершей недавно Боженой. Гоголь говорил все наращивая темп, на середине рассказа, высказывая какой-то из своих домыслов, он чрезмерно повысил голос и Гуро коротко приложил палец к губам, прося говорить тише. Писарь кивнул, но, после негромко сказал, вытянув руки к потолку: «лежу тут перед вами, как хворый, право слово», и сел, подложив под спину подушку. После чего продолжил рассказывать про беса, которого видел в Медвежьем овраге.       На середине слова оборвавшись, Гоголь замер, вспоминая огненные полотнища, которые жгли крестьянки на покрова. В его глазах отражались уже не кошачьи зрачки свечных огоньков, а привольные языки огня, что сжирал избу, в которой погиб Гуро.       — Вы, — писатель замер, — третье видение, которое приходит ко мне в этой комнате. Третий человек, если быть точным.       Гуро молча ждал. Его роль была предельно понятна — молчать, слушать и кивать.       — Вода - Оксана, вы - огонь, — короткая осечка в речи, — а Лиза? Нет, право, она бесспорно воздух. Вы же видели ее прелестное платье, Яков Петрович?       «Николай Васильевич».       Право, как приятно его жалкое имя звучит из ее уст. «Николай Васильевич».       — Видел.       Гоголь откинул голову назад. Запал, дававший силы на долгий и детальный рассказ о делах последних дней, потух. Он наконец почувствовал свинцовые ноги и легкую щекотку в горле — признаки, знакомые с детства. Приближение простуды. Вялость и сонливость потянули вниз, прижимая к перине.       Заметив перемены в собеседнике, Гуро спросил, чувствуя хороший шанс для исчезновения из комнаты:       — Быть может вам следует лечь спать, Николай Васильевич?       Дрогнули ресницы, кончики пальцев мгновенно озябли.       Слова. Они ударили подобно молнии. «Николай». «Васильевич». В устах Гуро эти слова раскрылись по-новому. Сколько раз он уже слышал свое имя и фамилию за сегодняшний день?       — Нет, Яков Петрович, я совершенно не устал.       — Но вы молчите.       Взгляд писателя скользил по одеялу, стараясь огибать призрака, но какие-то мелочи все-равно подмечались. Сами собой. Фантасмагоричная кожаная перчатка, нелепо смотрящаяся вкупе с темной льняной накидкой, вторая ладонь Гуро оказалась голой и цепляла отводимый взгляд чистотой ногтей.       Что если?..       Никто же не узнает.       Он ведь уже взрослый и самостоятельный.       Черт! Глупо, наивно, по-детски! Идиот!       — Я размышляю.       С этими словами Гоголь поднял глаза, встречаясь взглядом с Гуро. Совершенно черные глаза, как провалы. Таких не бывает у живых людей — это точно.       Подзывающий жест рукой был больше похож на дрожь. Гуро приблизился, заинтригованный.       — Знаете, Яков Петрович, что я делаю с призраками?       Следователь чуть улыбнулся, быстро перебирая в памяти возможности Темных. Потом качнул головой, призывая продолжать рассказывать.       — Я с ними целуюсь.       И споро, не дожидаясь осмысление призраком этих слов, писатель потянулся вперед, целуя Гуро. Губы его были не такими холодными, как у Оксаны, но и не такими мягкими, как у Лизы. Но его он поцеловал первый. Самостоятельно и решительно. И это было неплохо. Придержав задумчивого следователя за плечо, Гоголь быстро зашептал, краем глаза отслеживая пустоту зеркала:       — Наверное то, что вы тотчас не исчезли - неплохой знак. И, знаете, на ощупь вы куда приятнее мавки.       Вдруг пальцы его стиснулись, глаза потухли. Мелкая дрожь пробила тело. Перед внутренним взором выплывало видение церкви, над которой нависло чудовищных размеров и форм существо. Рык и затхлое дыхание чудища коснулось лица Гоголя, погребая под собой, как под лавиной.       «Занятно, Николай Васильевич, весьма занятно».       — До новых встреч, голубчик.       Уложив неспокойного писаря на спину и передвинув ему под голову подушку, Гуро вышел, оставляя Гоголя наедине со своими кошмарами, частью которых он сам ненароком стал.