Золушка

      Как одинокая девушка, старшую школу, как самое популярное место для поиска второй половинки, Чуя никогда всерьёз не воспринимала — подумать только эти дуры, её одноклассницы, действительно считают, что старшая школа — это подходящая локация для «Первой, — мать её, — любви». Они даже пытаются строить глазки Дазаю-сенсею! Ха-ха, он, конечно, женскую красоту ценит и превозносит как божий дар, но, знаете, вряд ли обратит внимание на старшеклассниц в коротких юбках, когда дома его ждёт его любимый литератор, Сакуноске-сенсей (Чуя знала, поскольку за стенами школы Дазай-сенсей становился просто «Мудак», а Сакуноске-сан — Одасаку. А всё из-за того, что с Осаму она знакома с самого детского сада, он ей как старший брат, — чёрт возьми!). И, знаете, что в ситуации с неудачными подкатами к немного голубому сенсею самое задевающие? То, что обвиняют в похищении сердца учителя обществознания именно её. Да сдался он ей! Неопрятный. Ленивый. Раздолбай. Суицидник! И шутить не умеет! Это же из-за него! Это он начал давать ей прозвища и использовать их в школе, например «Крошка Чу», «Улитка» и «Гном», вызывая неоднозначность в их отношениях. И это, собственно, вторая после абсурдности причина, почему влюбляться в старшей школе — тупость несусветная.       С такими моральными устоями она и проучилась два года, вечно отнекиваясь от вопросов насчёт парня и отношений. Накахара не спорила, как девушка, она охуеть какая привлекательная, хоть щас бери и на обложку журнала, но вот эти долбоебы, считающие, что она всё бросит и кинется на шею после хорошо отрепетированного «На-накахара-чан, т-ты мне нр-равишься! Давай встречаться!» явно желают испортить о ней впечатление. «Меня не интересуют отношения». «Сударь, отвалите нахуй, пожалуйста», «А по ебалу этим веником не хочешь?» и многое, многое ещё кричала Чуя в надежде, что её оставят в покое.

Ей не нужны эти ваши шуры-муры.

      Убеждённая и гордая, умеющая послать на три заветных буквы Накахара не растеряла своей популярности среди парней, но и стала неким символом свободы «от мужских домоганий» в лице первокурсниц. Её всё устраивало.       Но всё пошло по пизде в начале третьего — последнего — года старшей школы. Чуя — ненавистница любви и розовых соплей — влюбилась по уши. Влюбилась в первогодку! В эту… Ну как её там… В Накаджиму Ацуши! Во! Ацуши — это солнышко, маленькое и тёплое солнышко, которое хочется спрятать в своих объятиях и не показывать её никому. Она мило смущается и с восхищением смотрит прямо в глаза, а ещё преданно зовёт «семпай». У неё волосы — белые, на первый взгляд седые — мягкие и пушистые, приятные на ощупь. Её глаза, как драгоценные камни — переливаются на солнце, меняя свой цвет.       А ещё Чуя фетишистка. Ей нравится, когда Ацуши, неловко краснея, скачет на одной ножке, в одной туфельке, потеряв где-то вторую. (Эта рассеянность Чуе тоже нравится).       Чуя влюблена и это не лечится, как и «Доброе утро», «Пообедаем вместе?», «Пошли на крышу. Я нашла ключ», «Звёзды прекрасны, а знаешь, что ещё прекрасно? Ты». Чуя помешана. Чуе нравится это чувство.       Вот Ацуши снова в одной туфельке. Вот Накахара снова её фотографирует.       — Помочь дойти до класса?       Ацуши краснеет, бледнеет и кивает, мол да, пожалуйста. Мысленно Чуя слышит это её «Спасибо, семпай!» и подсознание само рисует лучезарную улыбку. Борясь с робостью, младшая позволяет обнять себя, буквально, прижать к себе. Чуе нравится смущать Накаджиму.       — Я ничтожна.       Чуя замирает. Её сердце тоже замирает от этого голоса, пропитанного печалью и скорбью. Почему Ацуши говорит такие ужасные вещи? Она же прекрасна, словно ангел, спустившийся с неба!       — Без меня было бы лучше. — По голосу — она готова заплакать; Чуя боится поднять на неё глаза — боится увидеть в них мертвецкий холод. — Семпай… вы говорили мне столько прекрасных вещей… Мне жаль, что эти слова были сказаны в пустую.       Чуи впервые хочется её ударить.       — Закрой свой рот. — Выходит даже грубее, чем планировалось. Накахара, не колеблясь, толкает Накаджиму к стене, производя лучший в мире «зажим в коридоре». — Я говорю только то, что хочу, ясно? И обратно я слов не возьму.       Ацуши вздрагивает и, видимо, пытается слиться со стеной.       — Ты прекрасна, как солнце, как звёзды. Ты очаровательна. — Чуя старается не кричать. Говорить чётко, но не кричать. — Я люблю тебя. Люблю твои руки, глаза, волосы. Люблю походку и эту твою неуклюжесть. Накаджима Ацуши, я, чёрт возьми, не представляю свою жизнь без тебя. И, если ты ещё раз про себя так скажешь — я ударю тебя. — она делает вздох и на выдохе заканчивает: — Клянусь, я ударю тебя.       — С-семпай…       — Помолчи… и прости. — Чуя заглядывает Ацуши в глаза, улыбается ей, нежно, как только умеет, и поддаётся вперёд, целуя.       Малышка Ацуши слишком прекрасна и недоступна;

Чуя готова за неё бороться.