Аддикция

Жизнь каждого начинается не с ранних шагов, не с первым глотком ледяного, пропитанного едким запахом лекарств воздуха, и уж точно не с главного произнесённого слова. Она начинается по-настоящему, когда мы выходим в общество, видим других людей, общаемся, знакомимся, социализируемся. И только в этот начальный период жизни всё кажется прекрасным, невинным, таким дружелюбным, будто ждёт тебя с распростёртыми объятиями. А потом зачастую все идёт по пизде. Постоянное присутствие смерти делает жизнь ярче, а каждый день — не похожим на вчерашний. И как же хочется дышать и цепляться за жизнь после очередной дозы. Жить ради нее. Жить ею. Даня надвигает на глаза капюшон и прячет руки в карманах, натягивая рукава толстовки подлиннее. Он избегает взглядов людей и совсем не смотрит вокруг, потому что везде ложь, везде искажения, и только в плотно закрытом герметичном пакете лежит десять грамм реальности. Приглушенность на грани исчезновения красок и звуков пьянит не хуже самого дорогого вина, но на его будто выбеленном лице с глубоко запавшими глазами и щеками написано живое отчаяние и впечатанная зависимостью вековая усталость. Кашин всегда чувствовал себя лишним на этом празднике жизни, возможно потому, что вселенная вынуждена постоянно двигаться, постоянно развиваться, сжигая в этой безумной гонке саму себя как топливо, но ни у кого и никогда не повернулся бы язык назвать Данилу прогрессивным или шагающим в ногу со временем. Странно на самом деле, когда все вокруг меняются, а ты больше нет. Ветер насквозь продувает старую толстовку, забирается холодными пальцами за ворот, заставляя то и дело ежиться и вздрагивать — осень в этом году наступила рано, а в его квартире нет даже теплого одеяла, чего уж говорить об отоплении. Но Дане плевать на это, он знает, что сейчас закинется реальностью и на несколько часов найдет смысл жить дальше, а потом пойдёт за ним снова, пока желание видеть истину не уложит его в гроб. Он прошел сквозь оживленную улицу, где было много людей, только все эти они были сделаны из бумаги. Данила не поднимает взгляд, даже чтобы посмотреть, как порывы ветра вырывают их из этой реальности и уносят дальше. Вы вот когда-нибудь чувствовали себя рыбой? Будто плаваешь в каком-то болоте, видишь как другие умирают от неясной опасности, только сказать ничего не можешь. Только из раздумий его вырывает сильный толчок в плечо. Грубо выругавшись, Кашин поднимает изумлённый взгляд на нерасторопного паренька, собираясь сказать ему ещё пару ласковых, но натыкается на нечеловеческий, почти безумный взгляд напротив. Зрачки, почти полностью затопившие голубую радужку, отличались нездоровым лихорадочным блеском. Незнакомец тяжело дышал и улыбался во весь рот, представляя собой весьма жуткую картину, вкупе с татуировками на лице и яркими разноцветными дредами, разметавшимися по лицу. Он был каким-то сюрреалистичным, слишком ярким, будто сошел со страниц подросткового комикса восьмидесятых. В первые несколько секунд зрительного контакта на ум Дане пришло сравнение с бабл гамом, колой и парочкой особенно ярких моментов его трипов. — Прости, братиш, — беззаботно улыбнулся парень и быстрой походкой отправился дальше, из переулка к толпе людей. В воздухе повисла звенящая и напряженная тишина, Кашин мнется несколько секунд, глядя в спину уходящему. Было бы неплохо просто отправиться дальше, выкинуть это из головы, но Данила останавливается. Он медленно рассуждал: если того типа сейчас повяжут, что вполне вероятно, причем в самой середине города, будет огласка, особенно если он что-нибудь вытворит. Может и пронесёт, а может опять ужесточится контроль о недопуске наркотических поставок. Ещё и ППС везде расставят, а там хоть вешаться. Да и жалко парня, а Даня не осуждает, Даня сам барахтается в этом болоте уже полтора года. Он как-то неясно качает головой, принимая решение. Не-ет, Кашин не записывался в благотворительный фонд. Ему абсолютно плевать. Парень уже разворачивается в сторону, даже делает несколько шагов, но неизменно сжимает кулаки ещё сильнее и тяжело вздыхает. — Эй, парень! — Данила протяжно засвистел и быстрым шагом отправился за незнакомцем, в скором времени перейдя на бег. Даня перехватывает его за локоть почти у самого выхода к площади и с силой толкает к стене, от чего тот впечатывается в кирпич с глухим стуком. Кашин, тяжело дыша, наваливается на него сверху, чтобы точно больше не улизнул. — Ты совсем отбитый, чтобы под кайфом ходить по городу?! — шипит парень встряхивая этого недоклоуна. Он в ответ хрипло смеётся и несёт что-то про цветочные клумбы, отчего Даня бесится окончательно. Тот вроде и понимает его фразы, и либо специально его злит, либо просто не может собрать мысли в кучу. Кашин пытается выяснить о нем хоть что-нибудь, имя, адрес, было бы неплохо, просто швырнуть его родителям в ноги это обдолбанное тело, и пусть разбираются сами. Точный удар в нос тоже не возвращает трезвость парню, а хорошенько побитая психика Данилы рушится к чертям, так что он просто тащит этого торчка с собой, чтобы сохранить остатки нервов и себе, и полиции. Весь путь незнакомец говорит не переставая, часто скачет с темы на тему, а ещё чуть ли не бежит так, что Даня еле за ним поспевает. — Чем же тебя так приложило… — шипит сквозь зубы Кашин, заталкивая это чудо в свою квартиру. — Только не блевани здесь, я тебя умоляю. Красть у него нечего уже, разве что пошарпанные обои от стен отодрать, или заложить старый порванный плед. Парень буянит ещё пару часов, которые для замкнутого Кашина оборачиваются настоящей пыткой. Если его нескончаемую болтовню ещё можно было как-то стерпеть, то отчаянное петляние по комнате немало раздражало. Но Даня ничего больше не спрашивал, он лишь крутил в пальцах заветные граммы реальности и терпеливо ждал, едва удерживая себя от совершения убийства. К его счастью, этот торчок скоро отключается, свернувшись клубком в углу комнаты. Данила нагревает ложку старой зажигалкой и готовит шприц, изредка поглядывая на необычного гостя и искренне надеясь, что тот исчезнет на следующее утро, или хотя бы не зарежет его пока он в отключке. Только он не исчезает и не режет. Даня, едва разлепив глаза ближе к полудню, смотрит на него сквозь прикрытые ресницы и едва сдерживает болезненный стон. Он тяжело поднимается и растирает виски. В голове отвратительно пусто, только неясный писк и звон. Реальность, подернутая мутной пеленой недавнего забвения, расплывается, будто в помехах. Кашин, покачиваясь, отправляется нетвердой походкой к цветастому вороху. — Эй, чувак, вставай. Поднимайся, слышишь? Вали уже отсюда, чел, — Данила несколько раз пнул спящего. Парень лениво поднимает голову и щурится от света. — Ты кто? Кашин тяжело вздыхает и трет переносицу. В комнате очень холодно, но ему жарко, будто в лихорадке. Тело ноет, ломит кости, как у старика. Незаживающие синяки на руках неприятно саднят. — Неважно. Просто проваливай. Не за что. Даня идёт в ванную, если ее можно так назвать, к одному из немногих уцелевших элементов мебели — старой ржавой раковине. Ополаскивает лицо ледяной водой, и голова немного проясняется. Проводит рукой по зеркалу, оплетенному паутиной трещин. Усталость отступает на задний план, а он встряхивает руки и возвращается в комнату. — Ты ещё здесь? Парень уже сидит на полу, смотрит расфокусированно и не совсем адекватно, будто сознание его сейчас за тысячи миров отсюда, там, где очень ярко и очень громко, как в психоделической картинке, ключ к которой — горсть цветных таблеток. — Мне тебя вышвырнуть, или что? Гость поднимает голову, и взгляд его становится более менее ясным. Он цепляется за подоконник, с трудом поднимается и с болезненным стоном прислоняется к стене, чтобы удержаться на ногах. — Где я вообще? Кашин раздраженно вздыхает и взъерошивает челку. Ну вот кто его просил вести этого торчка сюда? — Ты в моей квартире, а теперь проваливай, задрал. Тот озирается, видит шприц и ложку, причудливо блестящую в лучах полуденного солнца, и все понимает, гением здесь быть не нужно. Пазл стал выглядеть вполне целостно. Даня прослеживает его взгляд, и смотрит с секунду на гостя так, будто ножом полоснул. — О, у тебя есть квартира? — поймав взбешённый взгляд Данилы, парень быстро продолжил. — Слушай, чувак, можно я у тебя какое-то время перекантуюсь? Да не смотри так, я буду платить, все окей, да и к тому же я смогу за тобой присматривать, вот типа, если передоз будет… — Блять, я думал ты из-за наркоты столько вчера базарил, а это твое нормальное состояние? Однако Кашин задумался. На смену раздражению пришел холодный расчет и банальная жадность. Конечно, наркоманам доверять не очень надёжно, деньги бы ему очень не помешали. Потому что посредничество и небольшая подработка в качестве дилера ему конечно приносили более менее стабильный доход, лишних средств не существует. — Платить будешь, говоришь… Воруешь что ли? — Не, я короче на гитаре играю, — весело ответил парень, но заметив недоуменный взгляд Данилы, пояснил. — Ну типа, играешь где-нибудь, а тебе зелень накидывают. — Серьезно? И всё? — …а ещё я золото потихоньку закладываю, у меня короче братишка ювелир у нас такая пиздатая схема там… — Ладно, ладно, — раздраженно перебивает Кашин, — я понял — деньги не проблема. Хер с тобой, оставайся, только не жалуйся ни на что. — Меня Алишер кстати зовут, Моргенштерн, — парень протягивает ладонь для рукопожатия. Даня смотрит с секунду недоверчиво, но все-таки жмёт ему руку, сухо кидая: — Данила. — На герыче значит сидишь, Дань? — Не твое дело. — А я вот на экстази, — грустно улыбнулся Алишер. «Экстази очень дорогой, — думает Даня, и тут же с мрачной иронией добавляет про себя — однажды он может попробовать продать меня на органы.» *** Убранство квартиры Кашина представляло собой жалкое зрелище. Продуваемые окна, с частично подгнившей рамой, койка на пружинах с одним только матрасом, обломок стула на двух ножках, выполняющий роль вешалки, и старое пошарпанное кресло с дырами в обивке представляли собой гостиную. Ванная попроще — унитаз с отколотым от бочка куском и ржавая раковина с ледяной водой. На кухне из мебели только металлический стол, намертво вкрученный в пол и ещё одна раковина, уже год как не работающая. Здесь всегда было холодно, а серые выцветшие стены давили на психику получше любых наркотиков. А ещё тут мрачно, будто само жилище пропиталось отчаянием и безысходностью, словно заползает липкими пальцами прямо в душу и сжимает в кулак трепещущее сердце Так было до того, как сюда заселился Алишер. Хотя заселился — сильно сказано. Он скорее просто возник из бесконечно огромного пространства ярким цветастым всполохом, взрывом чего-то инородного, будто сама вселенная приподнесла Дане персональное карманное солнце. Алишер шутит много, смеётся заразительно и часто курит. На вопрос почему именно эти наркотики он беззаботно пожимает плечами: — Я просто хотел успеть все и сразу. А однажды он и вовсе приносит несколько баллончиков с краской и они почти три часа разукрашивают стены безвкусными граффити и неясным каракулями. Оказалось, даже вечно хмурый и депрессивный Данила тоже  может смеяться словно в последний раз, может быть неуловимо настоящим, с горящими глазами и пятнышком грязи на носу. Оказалось, в его волосах тоже могут запутываться солнечные лучи, а взгляд может не только полосовать ненавистью, а ещё и искриться, будто сам его обладатель носил внутри блестящие звёзды. Глядя на яркие стены, Кашин чувствует необъяснимое облегчение, будто избавился от тяжёлого груза, отравляющего ему жизнь годами. Оказывается, Моргенштерн принес с собой не только пару шмоток и акустическую гитару, нет, он внёс в этот дом нечто большее. Алишер улыбается, любуясь проделанной работой, поджигает сигарету. Едкий дым добавляет этой квартире причудливости, иллюзии лёгкого искажения реальности. Даня смотрит на него и видит солнце. А потом стало как-то странно, начиная хотя бы с того, что ходить по квартире в одной только безразмерной даниной толстовке, пока немногочисленные вещи сушатся на раковине, стало вполне нормальным для Алишера. Не стыдно или стеснительно, просто странно. Затем появились странные переглядывания, когда они оба вечерами сидели и курили на подоконнике. Тихие голоса, неторопливая беседа, оплетаемая сизым дымом, создавали ощущение уюта и комфорта. Тихо, странно, можно даже сказать страшно. Они редко бывали в квартире вдвоём, в основном только ночью. Проспав до обеда — а Данила засыпал исключительно в кресле, в отличие от Моргенштерна, оккупировавшего кровать — парни расходились по работам, а ближе к вечеру возвращались с деньгами и порой с новой дозой. Оказалось, Дане нужно колоться раз в три дня. Алишеру достаточно дозы в неделю. Никакого осуждения или жалости, только чистый расчет, только отчаянные попытки смеяться, чтобы осознание о наступающем пиздеце приносило меньше боли. Кашин и сам не понимает зачем ему нужна чисто символическая оплата от Моргенштерна, цветастые стены и завывания ветра по вечерам. Наверное сами определения «дом» и «друг» грели изнутри лучше любого алкоголя. Парень мог бы назвать себя почти счастливым, если бы не одна поправочка. Алишер терпеть не может закидываться в квартире, поэтому порой пропадает на несколько дней кряду, возвращаясь уставшим и измотанным. Однажды он исчез на две недели. А потом заявился, пьяный, едва держась на ногах от сонливости и количества выпитого. Даниле мерзко и непонятно. Он бесится, бьёт точно в нос, как в самый первый день их знакомства, но Моргенштерн будто знает его слабые стороны наперёд. — Ну давай, прогони меня, чего ты, — Алишер улыбается, обнажая окровавленные зубы. Даня опускает голову, на плечи колючим пледом ложится страшная смесь из ненависти, усталости, обиды и ещё чего-то странного, беспомощного. Того, что заставляло его разжать руки и отступить в сторону, давая проход. — Иди спать, Алишер, просто иди спать. Отключившись почти на сутки, он извиняется по пробуждению как-то сконфуженно, прячет взгляд и обещает на следующий раз остаться дома. Даня дежурно кивает и выходит из квартиры. В душе как никогда паршиво, и даже не кошка — грёбаная росомаха раздирает реальность на части изнутри. Алишер и правда в следующий раз не уходит, а Кашин делает вид, что не замечает как друг проглатывает целую горсть таблеток и оседает на полу безжизненной куклой. — Дань?.. Парень оборачивается и вопросительно поднимает бровь. Моргенштерн смотрит в потолок, дышит тяжело, но ровно. Одна рука крепко сжата в кулак, будто он долго искал за что ухватиться и в итоге упал, не найдя опоры. — Посиди со мной, пока меня не накрыло, а? Даня смотрит изумлённо, однако послушно опускается рядом с другом. Алишер улыбается снова, только как-то потерянно, словно он уже словил приход. — На что это похоже? — осторожно интересуется Данила. — Как будто несешься по гоночной трассе на полной скорости. А потом засыпаешь на повороте. А у тебя? Кашин пожимает плечами. — Как будто видишь настоящую реальность, знаешь. Как будто всё вокруг — пиздёж, а единственная правда — там. Алишер говорит вполне связно следующие полчаса. Рассказывает о себе, шутит редко и в основном о смерти, так что даже Даня усмехается. Может, так, шутя, они просто чувствуют себя легче. Нет, думает Кашин, эту жизнь он никогда не променял на девятичасовой рабочий день в офисе и семью. Лучше уж так, весело и коротко, чем монотонно и растянуто. Совсем скоро зрачки Алишера затопляют радужку, а взгляд становится незнакомым и бессмысленным. Он тут же вскакивает, начинает ходить по комнате, цепляясь то за одно, то за другое. Странное это все-таки дело — экстази. Даня не совсем понимает стремление друга успеть. Временами Моргенштерн поправлял отклеивающиеся обои и часто передвигал старое потертое кресло. Хотя обычно он просто бросал все наполовину и шел делать что-то другое. В квартире ему безумно тесно. Алишер дышит тяжело, часто скрежещет зубами и не может сосредоточиться вообще ни на чём. Даня садится на кресло, подтягивает ноги к подбородку и безучастно наблюдает, пропуская торопливую болтовню мимо ушей, и отчего-то ему становится паршиво. Мальчишку наркотики заставляют рассказывать о себе больше, чем, возможно, нужно знать Дане. Жалко конечно, что всю свою жизнь и талант он пропускает сквозь пальцы с горстью таблеток. Алишер внезапно останавливается посредине комнаты и его взгляд замирает на Даниле. Он порывисто подсаживается на подлокотник и с секунду пристально смотрит на него с неясным прищуром. Все было странно и до этого, да. Но апогеем абсурдности стал именно этот поцелуй. Длился он недолго, потому в ясный разум Кашина быстро пришло осознание происходящего, и он тут же шарахнулся от Алишера, испуганно зачастив: — Ты чего? Последние мозги этими таблетками проебал? А Моргенштерн смотрит на него так беззаботно, наивно и почти улыбается. — Ну не говори, что тебе не понравилось. Садись, — Алишер быстро облизнул губы и призывно похлопал по сидению кресла. И Даня, колебаясь, сам не зная от чего, будто в трансе, послушно опускается на своё место, поддаваясь этому абсурду. Кто кого вообще использует в данной ситуации? Алишер мажет по виску и ластится к нему, как кот, а Данила пытается сохранить остатки рассудка, впиваясь бледными пальцами в пошарпанные подлокотники и сосредоточив отстраненный взгляд на стене. Моргенштерн пересаживается к нему на колени, вертится, целует часто и хаотично. Шепчет что-то привычно-бессмысленное, опаляя шею горячим дыханием и тяжело дышит. Кашин знает, что усиление сексуального влечения — нормальное побочное действие экстази, но сопротивляться просто не может. Прости, Алишер, прости. Он резко откидывает голову парня, грубо потянув волосы и целует сам, крепко, под аккомпанемент из угрызения совести. Жарко, кровь бьёт в висках, заглушая всякие мысли и слабое сопротивление разума. Вторая рука бесстыдно ложится на пряжку ремня. Однако способность трезво мыслить все же возвращается через некоторое время, причем внезапно, будто резким порывом ветра из головы вышибает мысли, и Даня почти отпихивает парня от себя, сам вскакивая на ноги. — Ты не в себе сейчас! Это не ты! — Данила испуганно отступает к стене и устало трёт переносицу. Все это едва не зашло слишком далеко. Яркие засосы на шее отзываются неприятным жжением, а Кашин сокрушенно качает головой, понимая — в случившемся только его вина. Он на ходу подхватывает толстовку и вылетает на улицу. Тут прохладно, тут по-другому. На задворках сознания мелькает мысль, что Моргенштерн может уйти и снова надолго пропасть, но Даня, судорожно выдыхая, думает, что может это и к лучшему. Он возвращается почти через десять часов. Алишер ждёт его, прислонившись к стене и бессмысленно глядя в одну точку. Действие наркотика прошло, оставляя после себя неясную опустошенность, бессонницу и напряжение. Кашин пытается вести себя так, будто ничего не произошло, но Моргенштерн извиняется «за вчерашнее» и подтягивает колени поближе. Кашин кивает, надеется, что друг не заметит как непривычный румянец стыда расползается по щекам. Он со смешанными чувствами осознает, что ни разу не кололся при Алишере, потому что обычно в это время тот пропадал. Но тело ломается, требует дозу, разум заполняет кровь, раздражение, где-то на горизонте замаячили первые признаки ломки. Но спасение близко, ближе, чем можно представить. Кашин разводит больше, чем обычно, чтобы вернуть реальности краски, поблекшие на предыдущем полёте. — Дань, передоз же будет, — Алишер внимательно смотрит на шприц, зажатый в бледных пальцах. — Завали, пальма, — рычит Данила и перетягивает жгутом руку чуть выше сгиба локтя. — Откинешься ведь. — Алик, если ты хочешь быть полезным — повесься в углу и загораживай свет. Моргенштерн насупленно молчит, заторможенно склоняет голову набок, и его опасения выливаются во взгляде, но не ответом — скорее вопросом. — Чтобы ловить кайф, нужно увеличивать дозу. Постоянно, понимаешь? — терпеливо объясняет Кашин. Он откидывает голову и калачиком сворачивается на кресле, прижимаясь к спинке. Сознание улетает далеко, а комната непривычно кружится, смазывая цвета, и находишься будто в середине психоделической воронки. Он не замечает после склонившегося над ним Алишера. Тот смотрит пристально, вслушивается в замедленное поверхностное дыхание и кивает грустно чему-то своему. А потом все становится как было настолько, насколько это вообще возможно. О недавней неловкости больше никто не вспоминал и между парнями установились подчёркнуто дружеские отношения. Ребята вернулись к своим делам, пересекаясь лишь изредка, зато теперь их беседы наполнились ранее недостающим теплым доверием. Алишер рассказывает, что впервые наркотики попробовал где-то в клубе. Там было так же ярко и шумно, он четко помнит, как поплыла перед глазами реальность и цветные лучи прожектора вплетались в неё красными лентами. Рассказывает, что ушел из дома — не хотел быть проблемой для своей мамы. Даня жмёт плечами — его отец мертв, мать в другом городе, а на иглу подсадил друг. Потом странно улыбается и поправляется нет, не друг — друзья. А потом одним таким вечером дверь бесцеремонно раскрывается и в квартиру размашистым шагом заходит парень. Алишер с недоумением смотрит на незваного гостя, пока Даня расплывается в улыбке и жмёт ему руку, расспрашивая где тот пропадал. — Да вообще пизда, чувак, нас последний раз конкретно пасли, пришлось на дно залечь. А это кто? Даня оборачивается, хмурясь, будто забыл уже о существовании Моргенштерна. — А, это мой братишка. Алишер, это Руслан, он тоже в теме. Алик сухо улыбается и жмёт протянутую руку. Руслан ему не понравился сразу, хотя тот всем своим поведением располагал к себе. Парень часто аморально шутит, улыбается открыто и много смеётся. Он яркий, очень яркий, но этот ослепительный свет кажется таким холодным и фальшивым, что кажется, только руку протяни, только тронь, и полоснет нестерпимым холодом. У Руслана ледяной взгляд и лицо-маска с застывшей улыбкой, тысячи отговорок и шуток в запасе и неестественно-бледная кожа. Моргенштерн не совсем понимает как они с Данилой вообще нашли общий язык. — Он, значит, тоже в теме, — спрашивает дилер, и, дождавшись кивка Дани, интересуется: — Так вы того… Типа, сожители, или как? — Бля, Руслан, нормальная такая предъява, — Данила морщится и легонько стучит по сигарете, стряхивая пепел. Тот в ответ жмёт плечами, мол, мало ли. Алишер усмехается, вспоминая недавние события. Конечно, все натуралы целуют своих друзей под кайфом. Новая вспышка ярости бьёт горячей волной по оголённым нервам. — Эй, Алишер, ты чего залип? — Руслан фамильярно хлопает его по плечу, расплываясь в улыбке. Моргенштерн максимально дружелюбно скалится и говорит, что хочет купить что-нибудь поесть. Холодильника в квартире не было, поэтому питались они в основном на ходу. Даня пожимает плечами — если друг захотел уйти куда-то искать круглосуточную закусочную в час ночи — флаг ему в руки. Алишер выходит, подгоняемый смехом парней. Холодный ветер остужает мысли, но злость не утихает, поэтому Алик находит спокойствие в сбитых о бетонную стену костяшках. Кровь в свете фонарей кажется особенно яркой и неправильной, кожа саднит и отзывается тупой болью при любом движении. Только по возвращению, ежась от холода, Алишер понимает — что-то не так. В квартире безжизненно тихо. Он часто моргает, стараясь отвыкнуть от пелены света уличных фонарей перед глазами. — Дань? Его голос тонет в мягком бархате ночи, так и не прозвучав, только в голове эхом откликнулся. Он делает несколько шагов наугад, слышит хруст под ногой — раздавил что-то стеклянное, кажется, шприц. А потом он замечает распластанное на полу тело. Моргенштерн садится рядом на колени, проверяет пульс. Даня никогда не засыпает на полу. Сердцебиение слабое, очень слабое, даже для героинового опьянения. Алишер паникует, порывается вызвать скорую, да проблема в том, что будут вопросы, много вопросов, а ещё может быть полиция, огласка и принудительное лечение. Но куда страшнее другое — она может не успеть. Дыхание, и без того поверхностное, почти исчезло, пульс совсем неровный и едва уловимый. Вспоминая на ходу курсы первой помощи института, откуда его выгнали, к слову, как раз из-за наркотиков, парень с силой давит на сердце. Раз. «Если ты умрёшь, твоя квартира останется мне.» Два. «Сукин ты сын, не можешь же ты так глупо выпилиться.» Три. «Я клянусь, если ты умрёшь сейчас, я нырну за тобой в ад, и убью ещё раз. Изощрённо, как ты боишься.» Сердце слабо отзывается под напряженными руками, а закоченевшие пальцы Кашина сводит судорогой. Искусственное дыхание, кажется не возвращает ему жизнь. Алишер напряжённо вслушивается. Секунда. Две. Даня распахивает глаза, рывком садится и протяжно кашляет. Моргенштерн, тяжело дыша перекатывается и вытягивается рядом на полу. — Какого хера, Дань? Он не отвечает. Никогда не сможет ответить. Утром Кашин избегает разговора о вчерашнем, а ещё подолгу смотрит в треснутое пыльное зеркало над раковиной, откуда его отражение сияло чернильными разводами под глазами и неестественной бледностью кожи. Алишер не знает как вести себя и что делать. Навязчивая мысль, подобная птице в клетке, разгоняет по телу неприятный холод, но зато ледяную и непробиваемую решимость поселяет в слова. — Тебе нужно бросить. Нам нужно бросить, — заявляет Алик, поджимая губы, когда Даня уже собирается уходить. — Бля, ну чувак, — раздраженно отмахивается Кашин, — ну перебрал я вчера, да, долбоеб, признаю, но больше такого не будет. — Вчера я мог не успеть. Даня пугает холод знакомого голоса. Он тяжело вздыхает и прислоняется к стене, решительно скрестив руки. — Ну и не успел бы. Тебя ебёт? — Нам нужно бросить, — с завидным спокойствием повторяет Моргенштерн. — Если ты не собираешься бросать, я уйду прямо сейчас. Потому что я хочу вернуться к нормальной жизни. Даня замирает, вопросительно поднимая бровь. Внутри проносится вспышка неприятного чувства, жуткой смеси раздражения и нерешительности. Кашин все ещё думает, что это он не всерьёз, просто слишком сильные впечатления от его передозировки, что уже через пару дней Алик сам побежит за своими таблетками и все будет как прежде. Лёд в его взгляде подсказывает обратное. — Давай потом, а? — Кашин уже разворачивается к спасительной двери, когда чувствует крепкую хватку друга чуть выше запястья. — Сейчас. Или я ухожу. Даня вырывает руку, а Моргенштерн отшатывается от него, будто ему дали пощёчину. Впрочем, он не удивлен. Просто теперь все куда более ясно. — А знаешь что? Пиздуй. Кашин уходит в бешенстве, громко хлопает дверью как в тупых мелодрамах, чтобы наверняка не передумать под гипнотизирующим взглядом друга. Он не вправе решать за него как и когда умирать. Никто не вправе, кроме самого Данила. Вечером квартира встречает его гробовым молчанием и засасывающей пустотой. Осень окончательно стирает остатки летней теплоты, ранит острыми каплями страдающую землю. Дрожь земли за окном медленно перетекает и в Даню, в хриплый голос, тонкие пальцы и потухший взгляд. «Перебесится и вернётся.» А потом гулкая пустота заполняет рассудок, липкими пальцами пробирается по венам, грозя ухватиться за живое и трепещущее сердце. Нервы оголённые, ошпаренные напряжённым ожиданием, не служат преградой для отчаяния, вспыхнувшего внезапно кроваво-красными полосами на бледной коже. Оно оседает стеклянной крошкой в горле, и хочется вытряхнуть самого себя наизнанку, расцарапать до основания, чтобы избавиться от неясной саднящей боли в области сердца. В трубке оглушающе воют гудки, и с каждым разом пустота-лезвие продвигается все ближе, с кровью по венам, чтобы разодрать изнутри, и тело заходится в жутком кашле, а Данила очень верит, что это простуда. И хотя надежда, побитая, но живая, теплится ещё под ребрами, октябрьский холод все норовит погасить, растоптать, задушить последние отголоски человечности в этом уставшем теле, переломанному и коротящему неисправными электросхемами изнутри. А ещё Даня знает, что перебесился тут скорее он, и холод, легко гуляя по венам, уже сковал сердце ледяными тисками. Руки дрожат от погоды, телефон в пальцах — исключительно от вибрации будильника, губы — не иначе как от озноба. Единственной пагубной привычкой кажется лишь растягивание рукавов толстовки. И даже увеличение дозы и частые встречи с Русланом не спасают загнивающей души. Даня наконец понимает, что именно принес с собой в квартиру когда-то Алишер. Он принес жизнь. Она растеклась тихо, забилась в щели оконной рамы, осела пылью на столе и согревала без отопления, но только пока делилось своим теплом персональное солнце. А теперь его нет, и из квартиры будто сердце вырвали. От цветастых стен уже тошнит, они кажутся совершенно безвкусными и пошлыми без своего жара. Но Алишер возвращается. Возвращается даже до первого снега. Просто заходит в квартиру как раньше, будто не было ничего, будто не разделяла их та ссора и два месяца молчания. От него пахнет морозной свежестью, сигаретным дымом и металлом. Руки чуть дрожат, Даня надеется — от холода. Тот в гордом молчании садится на подоконник, поджигает сигарету, и, неспешно выпуская сизый дым вверх, тихо проговаривает: — Бросить тебе все-таки надо, Дань. Кашин кивает. Да, надо. Лишь бы не ушел, лишь бы не оставаться одному в этом болоте снова. Даня даже соглашается переехать временно к Алишеру. Тот говорит, у себя оставаться нельзя, здесь прошлое оплетает лозами, отсюда оно никогда не отпустит. Кашин наотрез отказывается ложиться в реабилитационный центр, щурится, и раздраженно вздыхает: — Нахер тебе оно сдалось, Алик? Моргенштерн беззаботно пожимает плечами — раз он здесь — значит сдалось, значит надо. У Алишера в квартире тепло и уютно. Здесь жизнь пропитала стены, проникла в обивки мебели, разливалась с ярким светом люстр. Даня хрипло смеётся и натягивает посильнее рукава. Моргенштерн приносит целую кучу разных таблеток, и под вопросительный взгляд Данилы вываливает их на стол. — Имодиум, драмамин, субутекс, клофелин, валиум, фенобарбитал, трамадол, — бормочет Моргенштерн, быстро оглядывая кучу лекарств. — Облегчит ломку, — поясняет Алишер, глядя на недоумевающего Даню. Он рассказывает ещё, что лежал в реабилитационном центре. Вскользь упоминает, что телефоны там были запрещены, да и не до этого было. Кашин усмехается, понимая, что Моргенштерн нарочно что-то утаивает, но молчит. А потом начинается ломка. Даже ослабляемая препаратами, невыносимая боль волнами разносится по телу. Будто каждая кость выгибается под неестественными углами, трескается, ломается, он был готов поклясться, что слышал хруст разрывающихся сухожилий. А ещё все кружится, тошнит, и будто тонкими иглами под кожу вгоняют нестерпимый жар и убийственный холод. Ситуации не помогала и жуткая лихорадка, и тело будто горит в самой преисподней. Алишер ждёт, просит вытерпеть и бороться, говорит, это нормально, что так больно всегда и за нормальную жизнь нужно платить. Даня верит, хотя судорогой боли сводит руки и хочется уже выпрыгнуть в окно или выпилиться, лишь бы остановить эту пожирающую его тело трансформацию. Но ломка проходит, оголяя серую от скуки реальность. Все вокруг вдруг становится такое пустое, выгоревшее, выцветшее. Бледное, бесцветное, рвущееся и тлеющее с края. Холодное, но тронь — опалит руку, и острое, что раз неосторожно прикоснись и кожа пойдет алыми полосами. Запятнанное сине-фиолетовыми синяками и ярко-красными царапинами на руках полотно, но полотно здесь — ты. Моргенштерн просит потерпеть ещё немного, бороться с апатией, чтобы она не затопила все вокруг полностью и не побежала ядом вновь по венам. Данила улыбается фальшиво, приторно, говорит, что все в порядке, по привычке тянет рукава, и обдает холодом взгляда. Он терпит, но отрешённость его не отпускает так скоро. Она не отпускает вообще. На улице все запорошило снегом. Синяки с рук сошли, память о реальности из головы — нет. Алишер все ещё курит, но смеётся много и часто шутит. Он смотрит на Даню и видит звёзды. Тот улыбается, устало и измученно, зато с чистой кровью и ещё годами жизни в запасе. Он украдкой поглядывает на телефон, разрывающийся от звонков Руслана, и тихо вздыхает. Холодный, по-зимнему колючий воздух мажет по виску и растворяет в себе сигаретный дым. Данила говорит, что хочет навестить свою старую квартиру. Алишер пожимает плечами, мол, почему бы и нет, не может же ничего случиться теперь, когда Кашин в шаге до полной завязки. Шаг. Один шаг. *** Ложка отыскивается на удивление быстро. Доза в тайнике под полом — ещё быстрее. Даня ремнем перетягивает руку, надеясь вернуть краски этим уколом. Он обещает себе — этот точно последний, хотя впечатления от ломки его ещё не отпустили. Руки дрожат от нетерпения, совесть стачивает с новой силой, но это ведь последний, точно последний, Даня верит, а значит Алишер поверит тоже. Парень тяжело опускается на пол и откидывает голову, вжимаясь лопатками в холодную стену. *** Алишер приходит под вечер, когда Кашин не возвращается сам, впуская в квартиру морозный воздух и короткий сквозняк от треснутого окна. — Данька, ты чего здесь залип? Снежинка, легко покружив по комнате, опускается на бледную руку. И не тает.