Цветные круги

Дадзай поднимает голову вверх, чтобы не смотреть на красного от злости Куникиду. Дадзаю стыдно. Там, под пастельно-белым потолком, красивая балка приятного коричневого цвета, но про суицид Дадзай не думает. Он мечтает о смертельной дозе морфия. Сжимает пальцы, как будто бы выдавливая содержимое шприца себе в вену. Дрожит. Но в аптеке уже круглая сумма долга, в другой хрен продадут, а Портовая мафия далеко не та мафия, что поставляет хотя бы легкие наркотики. — Ты меня вообще слушаешь?! — выходит из себя Куникида, не выдерживая равнодушного молчания собеседника и хватает Дадзая за грудки. Воротник больно врезается в шею. Дадзай хочет только закрыть глаза, и пусть Куникида его задушит, но, к сожалению, даже у Дадзая есть какой-никакой инстинкт самосохранения, из-за которого он все-таки начинает хрипеть, вырываясь. Куникида его отпускает. — Да, прости, — мямлит Дадзай, шумно втягивая носом густой воздух. — Я все сегодня сделаю, только вот выпью кофе, — он поправляет жилет и рубашку, гладит бинты. Куникида едва сам не задыхается от возмущения. Однако обещание работать (такое из уст Дазая услышишь редко) перцепирует и вздыхает: — Ты безнадежен, — а после садится за стол: следующие несколько часов он, не разгибая спину, просидит над очередным отчетом, и отвлечется только если начнется всемирный потоп, так что опасаться нечего. Под благовидным предлогом Дадзай сбегает в туалет. Он, пользуясь отходчивостью и трудолюбием напарника, глотает несколько колес, зная, что погрузившись в работу Куникида ничего не заметит. Доза совсем небольшая. Конечно, все сотрудники ВДА замечают: с Дадзаем что-то неладно (первым был Ацуши, но он не захотел спрашивать у Дадзая, решив сперва поделиться наблюдениями с коллегами). Ёсано даже спрашивает, все ли в порядке. Ответить: «Я наркоман, мне необходимо очень много денег, чтобы расделаться с долгами, а также оплатить приличную дозу наркотиков, потому что начнется ломка»? Разумеется, Дадзай говорит, что все отлично. А сразу после работы ковыляет в аптеку, чтобы на коленях, дрожа, умолять аптекаря продать ему в долг хотя бы одну ампулу. Это капитуляция, полная и безоговорочная. Тучная старуха, гневно сотрясая руками, угрожает вызвать полицию, если покорно сидящий на коленях, откровенно вверивший свой жизнь ей Дадзай сейчас же не уберется отсюда. Тогда Дадзай начинает шутить и делать комплименты. «Это в последний раз, » — уже сколько повторяет аптекарь. «С завтрашнего дня бросаю, » — опять обещает себе Дадзай. Ему очень больно, просто невыносимо. Он плачет, прокалывая руки — бинты уже давно стали скорее жизненной необходимостью, чем просто стильным элементом гардероба. Глотает слезы, откидывая голову назад. Рыдает утром и вечером: горечь преследует его постоянно, тревога и тоска, тоска, тоска и печаль, ведь ему действительно следует умереть! Давно уже. Но смерть, сволочь эдакая, преследует совсем не тех, кого следовало бы: костлявая забирает самых достойных, минуя таких сволочей, как Дадзай. На следующий день Дадзай долго думает. Вконце-концов таки решается, и подходит к Куникиде: — Прости пожалуйста, что отвлекаю, но это срочно, — тихо говорит Дадзай, стыдливо прикасаясь к плечу напарника. — А? Слушай, Дадзай, я занят… — начинает Куникида, но осекается, когда смотрит на испуганное, осунувшееся лицо напарника. — Что случилось? — Я хотел попросить тебя о небольшом одолжении, — тут Дадзай отворачивается к окну и нервно кусает губы. Когда он опять смотрит на Куникиду, выражение лица становится почти таким же весело-беззаботным, как и всегда. — Ты не мог бы одолжить мне немного денег? Только до зарплаты. — Чего? Ну тебя, напугал. Да, сейчас, — бормочет Куникида и роется в кошельке. Дадзай удивляется, что он не спрашивает про причину, но это ему только на руку. Наконец Куникида достает 20-йеновую купюру: — Держи. Дадзай с истерической улыбкой смотрит на чуть помятую бумажку: он с ужасом понимает, что раньше мог жить на эти деньги больше месяца, а сейчас ему и на день недостаточно. — Спасибо, — рассеянно говорит Дадзай, и прячет деньги в карман. — Правда, спасибо. Куникида удивленно смотрит на него, а потом протягивает еще двадцать йен, не отводя обеспокоенный взгляд. — Нет, больше ничего не надо, этого достаточно. Спасибо тебе, Куникида. Думая про те сорок йен, что, предполагаемо, призначались для оплаты каких-то счетов, Дадзай выходит из агентства. Деньги он оставил на столе. Из реки Дадзая вытаскивает какой-то парень — красивый, с рельефными мышцами и золотым загаром. Мечта каждой девушки, а то и парня. — О чем же вы думали, господин? — спрашивает он, вытирая мощную грудь синим полотенцем. Дадзай его даже не поблагодарит. Молча уходит, мысленно ругая парня так, что позавидовали бы даже сапожники: больше на самоубийство он не решится.