Бумажный фонарик

      У Руби Гиллис не глаза — цветные стекляшки, и кудри — господи, эти золотые кудри, — в них прячется маленькое искристое солнце. Руби Гиллис настоящая девочка — с мило вздернутым носом, идеальным ростом, маленькими теплыми ладошками и играющими подолами ее очаровательного платья. У нее кукольные туфельки, атласные розовые ленты на ветру и переливчатый смех; походка ласковая, словно первый поцелуй, и пахнет от нее, разумеется, цветами.       Руби Гиллис, разумеется, красивая. Сладкая, эта девочка, будто засахаренный мед на вкус; о ней никогда не скажут плохого слова, потому что разве о таких созданиях говорят плохо? Она кротко улыбается, ресницы ее — крылышки мотылька — трепещут; Руби идеальная, она — дочь теплых светлиц и цветочных хрустальных ваз; она могла бы уместиться в твоих ладонях и согреться после целой зимы под твоим пальто, но она считает, что со всем способна побороться сама. Руби устала принимать комплименты, зато не устала бросать постоянные взгляды на Гилберта Блайта, который эти взгляды возвращал совсем не ей. Руби устала ничего не понимать, а еще устала от Энн, которая на вопросы все время отвечала честно — а потому исчерпывающе.       Ей он сказал: рад видеть тебя, — а Руби: привет, — когда она подлетела к нему со шлейфом настоящей пыльцы (у счастья ведь тоже есть, во что превратиться). Маленькая фея, маленькая фейри, взяла да поселилась у Гилберта в кармане пиджака. Только вот до сердца никак не добраться.       Но она не прекратит пытаться.       И сейчас Руби, не испытывая укола совести (это ведь, в конце концов, ее долг), прижималась тоненькой своей спинкой к холодному стволу липы, подслушивая разговор, который ее ушам предназначен не был, а лес вокруг был ею недоволен.       —…и, вот, Гилберт, я тоже возвращаю тебе услугу, — его смешок, шуршание снега.       — Это варенье?       — Малиновое. И мед. И пирог, вот, завернут, с утра уже остыл. Я не люблю оставаться в долгу, поэтому испекла его, и, конечно, это только из-за вчерашнего.       — То есть, чтобы испечь пирог своему другу, тебе обязательно нужна причина?       По его голосу было ясно, что он улыбался. По его голосу было ясно, что он…       Руби чуть наклонилась, чтобы выглянуть из-за ствола, и — какая неудача — поскользнулась на снегу, ойкнув. Конечно, она успела схватиться за дерево, конечно, она не упала, но после этого казуса стояла мертвая тишина еще несколько секунд. Поцарапанные костяшки пальцев болели.       У Руби болело еще кое-что. Холодный ветер обжигал ей лицо.       Ей казалось, что лес хочет от нее избавиться. Ей казалось, что все это происки обманщицы-Энн.       — Нет, конечно, нет, просто я-- — лесной призрак, эта девочка сама, словно уродливое чахлое деревце; Руби вонзила, что есть силы, пальцы в древесную кору; нет, так нельзя, Энн помогала нам во время пожара, — мне не нужна причина, и я люблю печь. Я часто угощаю Диану и других девочек…       — А как же я?       — Тебя не было, — слишком быстро бросилась Энн; бросилась, словно камнем, и было в этой фразе что-то такое, чего Руби не заметила, но что заметить бы стоило.       Гилберт оказался внимательнее.       — Но сейчас я здесь.       — Поэтому вот.       Судя по шуршанию снега, Гилберт забрал у Энн то, что она ему хотела отдать. На этот раз Руби наклонилась аккуратнее, переставляя изящные ножки, и смогла увидеть небольшую плетеную корзиночку со свертком светлой ткани, которая теперь висела в руках у Гилберта.       А еще она давно привыкла к тому, как он смотрит на Энн. Очень давно привыкла, да и не было тут ничего особенного — разумеется, не было, но сейчас, почему-то, Руби захотелось заплакать.       — Спасибо, Энн. Надеюсь, это не последние гостинцы, которые ты приносишь мне.       Руби не могла видеть лица Энн, но она была готова поклясться, что та стушевалась. По крайней мере, Руби бы стушевалась, да и, на самом деле, кому было бы не неловко услышать такое? Это такие нечестные ходы, такая подлость, боже, какая подлость; маленькая Гиллис чувствовала себя не преданной, а потерянной — осталась у молчаливого предгорья липы с разодранными детскими ручками, осталась, кудри свои витые рассыпав по дрожащим от холода (да ладно?) плечам. Осталась. Все. Хватит.       Солнце, не плачь.       И она не плакала.       А потом: шуршание снега, темные витки волос и накренившаяся липа под спиной — Гиллис, не роняй деревьев. Девочка, ах, девочка, бедная девочка; мир такой несправедливый, да, Руби? Энн ни в чем не виновата, Энн просто маленькая рыжая ведьма, ей подвластен огонь и дым, ей подвластен лес и еще ей подвластен кое-кто, у кого не улыбка — удар ножа поперек лица.       Энн ни в чем не виновата — во всем виноват он. В его руках корзинка с пирогом. И Руби хочет, чтобы Гилберт Блайт сегодня вечером им подавился.       — До завтра, Руби, — кивнул он, проходя мимо ее липы.       — До завтра.       Тонущее пятно, и совсем не неприступный разворот плеч; Гилберт не оборачивается — и не обернется, — зато тонет, тонет, тонет, бумажный кораблик — это маленькая месть маленькой девочки.       В тот день Гилберт Блайт пошел ко дну.

***

      У школы чертоги лирично трагичные; Энн была уверена, что, сидя за партой на уроке мистера Филлипса, она смогла бы написать самую драматическую, самую отчаянную из всех поэму. Биение сердец в одном ритме на всех и бесконечный сон, окутывающий молодые умы; ночной испуг, не смытый холодным потом, и, конечно, загнанное в угол воображение — в школе, наверное, такого слова не знают. Во всяком случае, мистер Филлипс не знал.       Энн по привычке потянулась к плечу, чтобы намотать волосы на указательный палец, и с досадой вернула руку к столу.       Быстрый взгляд — учитель писал очередную задачу на доске — она перечитывает бегло вырисованные пером строки, не понимая, нравятся они ей или нет. С прозой проще. У прозы — все поля, все равнины, все небо, и все такое чистое, свободное, цветное и бесконечное; проза — это образ мышления, это портрет самого себя, это рассказ о собственной жизни; но поэзия — твой идеал, твои звезды; поэзия — это долгий горизонт, это туман поверх бессмертной топи, это железные зубья цветочной оградки. Если проза — это ромашки и вьюны, то поэзия… поэзия — это розы.       У Энн под грифельной доской листки грубой бумаги, исписанные, исполосованные — не когтями, конечно — пером и фантазией, что горит-сгорает под холодными розовыми пальцами, не дает спокойно спать, спокойно учиться, спокойно слушать мистера Филлипса; и, наверное, у вселенной свое дурное чувство юмора, потому что увлеченная Энн сама с собой играет плохую шутку.       — Вы так активно решаете эту задачу, — просипел откуда-то сверху неладный голос учителя, — может, скажете нам ответ?       Энн подняла взгляд к лицу мистера Филлипса — оно не выражало ничего, но по нему (может, это просто интуиция ведьмы) было ясно, что мистер Филлипс ждал новой возможности кого-нибудь загнать в угол.       Диана незаметно коснулась локтем бока Энн, мол, посмотри ответ у меня. Боже, святое простодушие.       — Прошу прощения, сэр. Я не решила задачу.       — Нет? Тогда что же вы решаете, позвольте спросить? Уравнение? Систему уравнений? Может быть, вы чертите график? Поделитесь же с нами, Ширли.       Энн как бы случайно двинула рукой, сместив доску на исписанный листок.       — Я ничего не решала, сэр.       — Тогда что это? — вспылил, наконец, мистер Филлипс — а актер из него, конечно, как из Энн лирик. Он выхватил маленькую сокровенную тайну под отчаянный вздох первого в классе поэта; тонкие руки-ветви, протянувшиеся за своим цветком воображения, заворожили кое-кого из тех, кто за ними наблюдал. Энн ведь и вправду ведьма. — Не поленитесь нам прочитать. Выходите к доске, живо.       И она вышла. С воткнутым под сердце листком бумаги, такая вот, настоящая, подрезанная пташка, с оголенным своим удивлением, со стыдом, с рыжим ореолом пуха — просто обман зрения, конечно, ведь Энн сворачивает горы. Энн сворачивает людей.       Мистера Филлипса ненавидели в основном все, но кое-кто сильнее остальных.       — Ну? Мы ждем.       — Уродина, читай!       Билли стоило бы набить морду — снова, — но, все-таки, это не решение проблемы. Нет, конечно, нет. В прошлый раз это не помогло.       Энн смотрит с пониманием на Джози Пай, мерзко посмеивающуюся, на ее подруг, которые поддакивают и скалят шакальи свои улыбки, на грязных мальчишек; Энн задерживает дыхание, считает до трех и начинает, не смотря на бумагу:       — Купол небес Полон тайны и чудес, Полон бездны и огня Для тебя, для меня.       Она читала с такой безграничной любовью, что мистеру Филлипсу следовало удавиться своей желчью; она читала с восхищением и восторгом ребенка, увидевшего впервые радугу, увидевшего распустившиеся пионы; на самом деле, Энн сама — и радуга, и пионы, и любовь, и весь объятый мир. Такие короткие строки, но, кажется, Энн заключила в них всю вселенную.       — Холод и зной, И движенье, и покой, Как снежинки и цветы, Это я, это ты.       И только Бог знает, почему на последних словах Энн напоролась взглядом на Гилберта, а он — он напоролся уже, кажется, давно. Теперь его с этого распятья не снимут.       — И что же это? Неужели попытка в стихи? Я бы похлопал, вот только это бездарный набор бессмысленных строк. Выбросите, — мистер Филлипс кивнул на печь, — и решите написанную задачу на доске.       Энн сложила листок пополам и, огладив ее пальцами с краю, с сестринской нежностью отправила его в недолгий полет.       Туда, где его ждала бездна.

***

      Не то, чтобы у Энн были предпочтения, но, наверное, вот так они появляются — ты пробуешь что-то, и мир отвечает тебе: да или нет, нужно или все, забудь; не то, чтобы Энн не читала поэм или не читала баллад, но читать и писать — не совсем одно и то же, и сегодня она это поняла.       У розы шипы; роза прихотливая и такая упрямая — берет да и не цветет, вдруг, если решит, то и зачахнет; Энн — ребенок полей и холмов, птенец диких птиц, и ей розы — просто людские за оградкой кусты, она их и видела-то лишь однажды или, может, дважды. Розы, ладно, розы — ничего в них такого, и в самом деле, нет. Энн в сумку кладет грифельную доску и думает о том, что скорее бы весна — скорее бы ромашки, лилии, а еще, конечно, яблони — яблони цветут красивее всего.       Стихи — ну, зачем мне стихи? — думает Энн и смотрит туда, где сожгла клочок своего воображения; мистер Филлипс, конечно, по-своему прав, и от этого становится еще обиднее.       Коул говорит: ты очень талантливая, Энн, — и касается успокаивающе плеча, легонько дергает за короткую прядку волос; Коул такой хороший, и Энн искренне не понимает, почему его так сильно дразнят. Коул набрасывает на плечи пальто и вдруг, хитро ухмыльнувшись, решает помочь ей надеть свое; он называет ее мисс, подает ей руку, и они вместе, двое беспечно смеющихся героев собственной сказки (где все обязательно хорошо), выходят и спускаются по ступенькам на шуршащий снег.       Зима всегда слишком бесцветная, чтобы быть интересной, а еще, безусловно, такая холодная — Энн пробирает дрожь. Эн пробирает дрожь, и она уверена, что это от морозного ветра — может, это, конечно, и правда.       Первое, что она замечает, когда Гилберт окликает их — так это его взгляд, мазнувший по ее сцепленной с ладонью Коула руке.       — Я просто хотел сказать, — без особых вступлений начал он, — что из-за мистера Филлипса ты не должна прекращать писать стихи. Мне очень понравились сегодняшние строки. Ну, ладно. Пока.       Коулу он просто кивнул и исчез — обошел Энн, обдав ее шлейфом студеного воздуха, а вслед она ему не смотрела.       Они ему понравились. И что же в этом такого, девочка, а?       — Ты чего? — Энн, боже, Энн, святая душа — не удивляйся; Коулу можно смеяться в кулак, ведь он все понимает. Гилберт даже не особо скрывает — может, чтобы до тебя наконец-то дошло.       Только ведь Энн думает совсем не о том; ей куда интереснее рифма к слову «удивляющий» и то, почему утренний инцидент вдруг перестал иметь значение.       А вечером она забывает сделать домашнее задание и даже не то чтобы сильно жалеет; поэт в душе говорит сам за себя, а розы, оказывается, цветут ярче весенних костров.