probably

– Доктор Ким, вы гомофоб? Мужчина давится воздухом, прерывая свой очередной монолог, которым он заполняет каждый раз тишину в своём кабинете. Доктор Ким удобнее садится на своём кресле (Юнги слышит скрип кожи и шуршание ткани), закидывает ногу на ногу и, может, как во всех этих фильмах, сцепляет руки в замок. Юнги не знает. – Нет, Юнги-ши, я не гомофоб. А почему вас это интересует? – на самом деле, голос у врача приятный. Мелодичный, возможно, Юнги бы мог даже назвать его достаточно высоким для мужчины. И спокойный, расслабляющий и настраивающий на дружескую беседу. Только здесь они все вовсе не товарищи. – Просто если вы гомофоб или не гомофоб, но просто не знаете, как объяснить это детям, то мы бы с вами точно не продвинулись в моём лечении или как это называется. – Юнги поворачивает голову на мягкой подушке к доктору Киму (не то чтобы это что-то меняет) и старается выглядеть беспристрастным (но в последнее время ему всё сложнее контролировать выражение своего лица). – Я так понимаю, – Юнги сейчас даже кажется, что доктор Ким звучит заинтересованно (что неудивительно, потому что обычно на вопросы своего врача Юнги не отвечает, и их сеансы проходят под знаменем монологов доктора, в которые Юнги даже не вслушивается). И, может быть, Юнги различает ухмылку в чужой интонации. – Вас это очень волнует. – Ну, можно и так сказать, – Юнги пожимает плечами и обратно поворачивает лицо к потолку. – Так определённо можно сказать, учитывая, что каждый раз после занятий вас встречает ваш молодой человек, – Юнги закашливается и ошарашено улавливает весёлость в чужих словах. – Не удивляйтесь так сильно, я вполне могу различить просто друзей и людей, состоящих в отношениях. Ну, и возможно, его незаметные поцелуи в щёку при встрече не такие уж и незаметные. Юнги сглатывает и старается звучать как можно более спокойно: – И вы называете это профессионализмом? – Ну, – наверное, доктор Ким мог бы поджать губы или пожать плечами, Юнги не знает. – Может, в учебниках по психологии такого не написано, но, по крайней мере, мы с вами сейчас беседуем, а не сидим в тишине, разбавленной иногда моими рассуждениями, которые вы даже не слушаете. Вы в курсе, что в последний раз я вам описал недавно прошедший матч по бейсболу? – Что? – Юнги вскидывает брови и давится возмущением, садясь на диване (обычно Юнги всегда на нём лежит). – Я пошутил, – примирительно отвечает врач, – Я терпеть не могу бейсбол. Я говорил про теннис. Доктор Ким смеётся. Может, этот сеанс не такой уж и плохой.

***

– Почему бы нам с вами не поговорить про ваши отношения? Сегодня четверг, Юнги опять сидит в этом просторном кабинете, в котором всегда размеренно гудит кондиционер и тикают настенные часы рядом с машиной перегона воздуха. И Юнги второй раз за неделю лежит на удобном, слегка промятом к середине диване и молчит. Не то чтобы Юнги нечего сказать, он просто не знает, что именно ему нужно говорить. – Вы всё ещё пытаетесь вывести меня на разговор? – Юнги устало вздыхает и прикрывает глаза. Юнги вообще в последнее время любит лежать с закрытыми глазами. – Ну, вы отказываетесь говорить со мной о вашей проблеме, Юнги-ши, – легко парирует доктор Ким, не звуча ни удивлённо, ни задето. – Я не отказываюсь, – угрюмо отвечает Юнги, хмурясь. И Юнги совершенно не может назвать это всего лишь проблемой. Проблема – это когда тебе не хватает денег на квартиру. Или когда тебе угрожают увольнением. Проблема – это лёгкое недомогание или отсутствие куртки на зиму. То, что у Юнги, вовсе, блять, не проблема. – Да, вы просто игнорируете все мои вопросы и лежите молча на моём стареньком диване с закрытыми глазами. Юнги сжимает губы, его зубы скрипят. И ему не нравится новый подход врача. Да, возможно, доктор Ким устал говорить сам с собой. И, возможно, доктор Ким на самом деле хочет помочь Юнги. И, возможно, у Юнги правда есть некие сложности. Но Юнги не хочет говорить с незнакомым человеком, единственное воспоминание о котором есть у Юнги – это голос. Юнги дрожит на диване. Доктор Ким выжидающе молчит. Юнги кусает губы и считает про себя легкий стук минутной стрелки после каждого нового круга. – Я не знаю, что я должен вам рассказать, – наконец, вздыхает он.

***

Юнги угрюмо берёт палочки для еды. Возможно, раньше бы Юнги посмотрел исподлобья и давил своим этим ненавидящим взглядом в такой ситуации. Но, какая жалость, Юнги не может ни на кого посмотреть. Юнги кусает губы, сдвигает брови (хоть в чём-то Юнги может быть уверен полностью) и берёт в правую руку палочки для еды. И хоть Юнги не видит, но чувствует на себе взгляд Чонгука. Юнги его игнорирует, вздыхает и поднимает руку, чтобы опустить её в миску с лапшой, зацепить немного еды и отправить себе в рот. Палочки ударяются о поверхность стола. – Заткнись, – шипит Юнги, не видя, но прекрасно зная, что Чонгук смотрит на него с этим сожалением в глазах и борется с желанием помочь. Но Юнги, блять, не нужна помощь. Он взрослый, дееспособный человек, и он, сука, может поесть самостоятельно. Чонгук вздыхает, сглатывает и начинает есть. Наверное, он поник плечами и у него такие грустные глаза, с какими Чонгук обычно смотрит фильмы про животных и плачет. (Юнги помнит, как они ходили на «Собачью жизнь», и да, возможно, у Юнги тоже текли слёзы по щекам, но Чонгук просто рыдал) (Возможно, Юнги тогда заново влюбился) Палочки ударяют по стенкам неглубокой миски, и Юнги пытается захватить скользкую лапшу, но его пальцы не слушаются, и Юнги злится. Его челюсти напрягаются, и он чувствует этот взгляд Чонгука. – Юнги, послушай, может, я..? – Чонгук, блять, заткнись, я в состоянии поесть сам. Мне не три года, – да, наверное, Юнги не следует срываться на Чонгуке. И, наверное, Юнги не стоит откидывать палочки в сторону с такой силой, что они сначала ударяются о гладкую поверхность стола, а потом падают на пол. И, наверное, Юнги стоит как-то смириться со своим положением. Потому что Юнги придётся жить с этим до конца своих дней. И, пока Чонгук, не устав от истерик Юнги и его чёртовой беспомощности, ещё не ушёл, возможно, Юнги правда следует принять его заботу. Юнги прячет лицо в ладонях. Он ложится спать голодным.

***

Одна нога Юнги свисает с дивана, другая упирается в подлокотник. Юнги смотрит прямо перед собой и упорно не моргает. Его глаза становятся сухими и слёзы собираются в уголках. Юнги шумно дышит и не позволяет себе прикрыть глаза. – Юнги-ши, чего вы добиваетесь? – вздохнув, спрашивает доктор Ким, слегка крутясь на кресле. Врач следит за Юнги, и Юнги почти уверен, что мужчина положил подбородок на ладонь. Юнги смаргивает слёзы и говорит: – Возможно, я проебался. – Возможно, вам не стоит ругаться матом, но мы имеем то, что имеем, – врач откидывается на спинку стула так, что кресло немного отъезжает назад. – Возможно, вам стоит пытаться помочь мне, – злится Юнги, поворачиваясь к доктору, сцепляя руки на груди. – А не придираться к моей речи. – Юнги-ши, вам напомнить о тех наших встречах, когда вы даже не отвечали на моё приветствие? – наверное, врач мог бы поджать губы и сделать вот это лёгкое движение головой и пожатие плечами. Возможно, это бы выдало сарказм. Возможно, доктор Ким не такой уж и плохой человек. Юнги вздыхает, привычно закрывая глаза: – Так давайте начнём заново. – Хорошо, – врач немного молчит, ровнее садится на кресле, выпрямляется и с привычной, отработанной за многие годы практики интонацией говорит: – Здравствуйте, я Ким Сокджин. Не могли бы вы представиться, пожалуйста? Юнги кусает губы в неуверенности, вспоминает взгляд Чонгука, который Юнги не видел, но чувствовал, и отвечает: – Мин Юнги. – Приятно познакомиться, Юнги-ши, – отвечает Сокджин так, как он бы ответил в первую их встречу, если бы Юнги соизволил назвать своё имя, а не угрюмо молчать, заламывая пальцы. – Так, что вас беспокоит? – и вот оно. Это наигранное беспокойство в голосе. Эти интонации, как будто доктору не всё равно и как будто Юнги может ему доверять. Как будто Юнги может, как будто Юнги следует рассказать и признать, что он не в порядке. – Не прикидывайтесь, будто не знаете, почему я здесь, – цедит Юнги, оттягивая корни отросших волос так, что становится больно. Наверное, у Юнги почти вымылся блонд, и он смотрится просто отвратительно с наполовину чёрными волосами. Как жаль, что Юнги не знает, как он выглядит. Юнги даже не знает, в какой он футболке. Доктор вздыхает, расслабляется в своём кресле и в упор смотрит на Юнги. И даже если бы Юнги хотел не замечать все эти взгляды, все эти притворства; даже если Юнги бы не хотел слышать все эти вздохи, Юнги просто не может их не чувствовать. – Вот, о чём я говорил, Юнги-ши, – подытоживает Сокджин и отворачивается. Интересно, у врача есть окно, к которому он может повернуться? Наверное, ведь окна есть в каждом кабинете. Но насколько оно большое? И висят ли шторы? И какой открывается вид на город? Юнги не знает. – Так скажите, – доктор снова предпринимает попытку окупить заплаченные деньги за курс реабилитации. – Почему вы «проебались»? – Сокджин почти кривится, когда говорит это слово. И Юнги усмехается, оттягивает волосы и истерично смеётся. – Я хочу, чтобы Чонгук меня бросил.

***

Юнги давит на клавиши. Пианино жалко стонет. Юнги кривится и морщится от неприятного звука. Юнги наугад давит пальцами, и пианино тянет протяжное горестное «до». Юнги пробегается по клавишам, пытаясь вспомнить заученные на уровне мышечной памяти аккорды. У Юнги ничего не получается. Пальцы не попадают, они соскальзывают. И вместо приятной мелодии вырываются какие-то обречённые всхлипы. И Юнги чувствует себя так, как будто он снова ребёнок и он первый раз сел на стул за инструмент. Как будто он опять не знает ноты, не знает, как играть, но упорно нажимает на клавиши под размеренный голос пожилой учительницы. Юнги захлопывает крышку фортепьяно и бьёт себя по пальцам. – Блять! – коротко вскрикивает он от боли. Юнги прижимает ноющую ладонь к груди и чувствует, как у него горят глаза. Юнги вскакивает со стула, разворачивается слишком резко. Так, что ударяется ногой. Юнги снова матерится, со злостью трёт коленку и различает тихие удаляющиеся шаги. Чонгук отходит от двери бесшумно, так, будто не хотел быть замеченным. Как жаль, что у Юнги теперь, блять, просто идеальный слух.

***

Сокджин вертит в руках ручку и шелестит бумагами. Он испытующе смотрит на замершего на диване Юнги. У Юнги дрожат ноги, и он заламывает пальцы. Его раздражает тиканье часов, его раздражает гудение кондиционера. Всё слишком громко. Юнги различает покачивание крупных листов какого-то растения в углу кабинета. И это его тоже раздражает. И Юнги слышит, как его кровь бежит по венам и артериям. Юнги слышит свои мысли. – Ну, – начинает доктор, откладывая бумаги. – Как проходят ваши занятия с учительницей Пак? Юнги пожимает плечами, пытаясь совладать с охватившим его раздражением. Юнги сильно жмурится, возможно, раньше бы это вызвало цветные круги перед глазами. Возможно, раньше после этого Юнги было бы больно снова смотреть на свет. Раньше бы Юнги, открыв глаза, снова увидел этот чёртов мир. – Неплохо, – заставляет себя выдавить хоть что-то Юнги, пытаясь подавить в себе желание раскрыть глаза. – Она, эм, – Юнги запинается, вспоминая вечно плавный голос, добрые лёгкие прикосновения и неиссякаемое терпение. Юнги вспоминает шорох длинных волос, запах сладкого парфюма и стук невысоких каблуков. Юнги вспоминает чужие подбадривания и заверения, что Юнги сможет с этим жить. – Эмм, она хорошая. Да, она хороший человек, – заключает Юнги, поворачиваясь на бок, прижимая ноги к груди. И Юнги даже не волнует, что он в ботинках (которые помог с утра надеть Чонгук). (Юнги даже обуться не может). – Да, учительница Пак – замечательный человек. Вам повезло, что вы… – Знаете, я бы не расстроился, если бы мне так и не довелось в этой жизни познакомиться с ней, – прерывает врача Юнги и поворачивается к доктору спиной.

***

Юнги сидит за столом. Справа от него находится лампа (Юнги довелось несколько раз удариться об нее). А на соседнем стуле сидит Пак Хёми – восхитительная женщина с ненавязчивым цветочным запахом духов, всегда свежей одеждой, пахнущей стиркой и еле заметно утюгом. Сегодня на ней брюки (Юнги слышал шуршание ткани, когда учительница подошла к нему). Юнги сжимает потными ладонями монету. – Пятьдесят вон? – неуверенно отвечает Юнги, проводя подушечками пальцев по уже нагревшейся поверхности. – Правильно, – радостно отвечает учительница Пак и вкладывает в раскрытую ладонь Юнги ещё пару монет. – А здесь? – спрашивает она. И хоть Юнги не видит, но знает, что женщина смотрит на него так по-доброму. С мягким выражением глаз и с приятной полуулыбкой. Она никогда не торопит, никогда не ругает. Терпеливо объясняет всё по несколько раз, и Юнги не решается грубить ей или отталкивать её заботливые ухоженные руки. Просто не может. Юнги перебирает монеты в руке, хмурясь. Он правда старается подсчитать. Но даже если он может определить номинал одной монеты, когда в его руке их несколько, то Юнги просто впадает в ступор. И как бы он ни касался кожей давно изученной поверхности, мозг отказывается узнавать монету. У Юнги просто опускаются руки. – Хорошо, а если так, – учительница забирает у Юнги одну монету. Она не упрекает Юнги, не подначивает. А просто сидит рядом со своим большим сердцем. – Сто десять вон? – наконец, вздыхает Юнги. И он не столько знает ответ, сколько говорит наугад. Потому что он просто больше не может безрезультатно сжимать монеты в руках. – Сто пятьдесят, – отвечает женщина, и она звучит так, как будто Юнги подсчитал всё верно.

***

Юнги сидит на середине дивана, как раз на том месте, где он немного промят. Юнги упирает локти в колени и прячет лицо в ладонях. Возможно, его плечи дрожат. И, возможно, Юнги чертовски устал от этого. Возможно, Юнги следует перестать быть козлом. – Что бы вы мне сказали, если бы не были врачом? – Юнги поднимает голову и надеется, что смотрит прямо в глаза доктору. Юнги обычно чувствует, где глаза другого человека, но Юнги просто не может быть уже ни в чём уверен. – Что вы имеете в виду? – мягко уточняет Сокджин. – Если бы мы были просто друзьями. И, допустим, мы бы сидели в каком-нибудь баре. И я рассказал вам это не как своему психотерапевту, а как близкому человеку. – Я бы сказал, что ты неблагодарный мудак. Юнги чувствует, как разбивается. (И, возможно, только возможно, Юнги плачет, потому что он согласен с Сокджином)

***

Юнги до сих пор не уверен, следует ли ему включать свет. То есть, они с Чонгуком всегда заходят в квартиру вдвоём, потому что Чонгук встречает его после каждого сеанса (которые проходят по вечерам), после каждого занятия с учительницей Пак (которые так же проходят вечером) и сам отводит Юнги домой. Чонгук всегда крепко держит предплечье Юнги, всегда тихим шёпотом предупреждает о бордюре, яме или ступеньке. Чонгук всегда открывает перед Юнги двери, всегда помогает раздеться и расшнуровать ботинки. Чонгук никогда не жалуется. И вот, когда Юнги заходит в ванную, Юнги каждый раз замирает перед выключателем. Стоит ли зажечь лампу или нет? С одной стороны, для Юнги это не значит абсолютно ничего. Но с другой стороны, Чонгук, несмотря на все заверения Юнги, что он может помыться прекрасно сам, всегда проверяет Юнги. Юнги включает свет. Он медленно раздевается, руками находя стиральную машину и складывая там вещи. Юнги делал так уже много раз, но он не может привыкнуть. И Юнги просто страшно постоянно видеть перед собой необъятную, давящую темноту без единого просвета. И Юнги просто устал постоянно хотеть открыть глаза, чтобы увидеть, забывая по утрам, что у него теперь навечно перед распахнутыми зрачками будет невозможное ничто. Юнги включает воду. Он прикрывает глаза, потому что ему так легче. Будто он просто хочет подставить лицо тёплым каплям воды из душа. Будто он просто хочет расслабиться. Будто он абсолютно здоров и будто под дверью не стоит Чонгук, вслушиваясь в звуки из ванной, боясь, что Юнги может упасть и не сможет встать из-за сковавшей тело паники. Наверное, Юнги никогда не сможет к этому привыкнуть. Юнги выходит в коридор и позволяет Чонгуку отойти, притворяясь, что будто бы он, Чонгук, не ждал всё это время рядом с дверью. Юнги чувствует себя жалким.

***

Юнги холодно. На дворе мёрзлый январь, слякоть и пронизывающий ветер. На дворе хлюпанье растаявшего снега под ногами, игра холодного ветра в голых скрипучих ветках и шумные баннеры. На дворе чужие охрипшие голоса и чужой простуженный кашель. На дворе шмыганье заложенным носом, колючие свитера и окоченевшие пальцы. А Юнги лежит в кабинете. Он кутается в шарф, и Юнги никогда не интересовался, какого он цвета. То есть, его шарф достаточно яркий. Он в полоску, и там точно есть оранжевый и голубой. Но Юнги помнит, что там было больше цветов, но он никогда не задумывался над тем, какие именно. Юнги вздыхает: – Какого цвета мой шарф? – Простите? – удивлённо переспрашивает доктор Ким. – Какого цвета мой шарф? – снова повторяет Юнги, потому что это действительно важно. Потому что прошлой зимой его подарил Юнги Чонгук, так как «я не хочу, чтобы ты заболел». Потому что Юнги отказывался его носить, ведь он «вовсе не мёрзнет». Сегодня Юнги попросил Чонгука найти этот чёртов кусок ткани. – Ну, – врач запинается, вглядываясь в яркие мягкие полоски. – Жёлтый, оранжевый, красный, фиолетовый. И так до конца. – Значит, голубого нет, – вздыхает Юнги и поворачивается спиной к врачу, обхватывая руками тонкие колени и утыкаясь в них лбом. – Что? Юнги не отвечает.

***

Наверное, Юнги следовало бы ожидать это. Юнги шлёт Намджуна нахуй и прогоняет из студии, потому что «блять, серьёзно, всё нормально, просто мне надо побыть одному». И Намджун выходит из студии, и Юнги уверен, что он спустится на седьмой этаж в студию к Хосоку и к Чонгуку. И Намджун расскажет об этом. И Чонгук не поднимется на двенадцатый этаж, потому что подумает, что он Юнги совершенно не нужен. Потому что Юнги чёртов мудак. Юнги хочет сбросить вещи со стола, хочет закричать и разрушить полки. Но он не знает, где и что находится. И у него нет ни малейшего желания сломать какую-нибудь дорогую колонку. Потому что Юнги не помнит, как выглядит его студия, потому что Юнги заперт в этой темноте, потому что Юнги оказался настолько неудачником, что однажды распахнул веки и отказался поверить, что ему больше никогда не посмотреть в глаза Чонгуку. Юнги садится на кресло и со злостью давит пальцами на клавиши синтезатора. Синтезатор издаёт какой-то плач, жалкий беспомощный всхлип. Он надрывно стонет и сломлено мычит. Синтезатор тянет тоскливые ноты и обречённо обрывается. Юнги стирает ребром ладони слёзы со щёк.

***

– Меня хотят уволить, доктор Ким. Потому что за два месяца я не сделал ничего и сейчас я даже не в состоянии включить компьютер. Мой директор сказал, что пока не может уволить «инвалида» из-за боязни нападок общественности, но… – … пройдёт ещё немного времени, и вас заставят написать заявление по собственному желанию, – заканчивает Сокджин, и Юнги знает, что на него смотрят с сожалением и с этим осознанием собственной беспомощности, когда перед тобой ломается человек, а всё, что у тебя есть, – несколько избитых фраз. Юнги знакомо это. Юнги прекрасно помнит боль в глазах Чонгука после его очередного разговора со своими родителями.

***

Юнги не особо уверен, что это хорошая идея, но он совершенно не может отказать учительнице Пак хоть в чём-то. Он идёт, ведомый её нежной рукой, по коридорам и в волнении кусает губы. Возможно, его руки потеют из-за накатившей паники, возможно, всё внутри него противится тому, чтобы знакомиться с теми, «кто в похожей ситуации», как выразилась учительница Пак. Возможно, Юнги вспоминает, как после первой групповой терапии наорал на своего врача так сильно, что ему назначили сеансы с психотерапевтом. Юнги спотыкается на первой ступеньке. Учительница Пак легко и ненавязчиво его поддерживает, открывает перед ним с тихим скрипом дверь и проводит в тёплое помещенье. Юнги чувствует себя, как школьник, который перевёлся в другую школу и должен предстать перед целым классом. – Это Мин Юнги, – довольно объявляет женщина, и Юнги криво улыбается, вспоминая в следующую секунду, что никто здесь всё равно не увидит его лица.

***

– Чонгук, послушай, я не хочу, чтобы ты просрал всю свою жизнь со мной. – Юнги, пожалуйста, заткнись, – и Юнги чувствует себя виноватым.

***

Кондиционер не гудит, потому что зима, февраль и потому что у Юнги холодные руки. Доктор Ким откидывается на кресле с тяжёлым вздохом. Юнги знает, что на него смотрит с сожалением. И Юнги знает, что у его врача опустились руки. И Юнги знает, что он безнадёжен. И Юнги знает, что должен как-то бороться с этим. Юнги знает, что должен ценить то, что имеет. Юнги говорит: – Я как будто Макмёрфи* после лоботомии. – Почему? – спрашивает доктор Ким. И уже без этой ложной заинтересованности в голосе, но с грустью. Будто мужчина собирается услышать очередное доказательство того, в насколько плачевном положении находится Юнги. Как будто врач собирается услышать, как Юнги сам тянет себя на дно, отталкивая не только руки помощи, но и всех людей, которым почему-то не насрать на него. – Потому что я тоже проиграл, – вздыхает Юнги, утыкаясь в колени и дыша через нос. – Позвольте спросить, а вы разве боролись?

***

Юнги неуютно ёрзает на стуле, скрещивая ноги. Он водит ладонями по коленкам и оглядывается (не то чтобы в этом был какой-то смысл, но всё же). И Юнги чувствует себя почти так же, как на этой глупой групповой терапии. Где он так же сидел на стуле в кругу и должен был на каждое слово постороннего человека говорить «ты хорошо справился». И где сидела такая надоедливая врач, которая постоянно брала в свои руки ладони Юнги будто бы в ободряющем жесте. И она постоянно подначивала Юнги что-то сказать своим этим «поделись с нами тем, что тебя тревожит, Юнги». Да, они там все были на ты. И да, Юнги сбежал оттуда. – Так ты, значит, Юнги, – звучит напротив Юнги низкий, бархатный голос, полный любопытства и нетерпения. – Я Тэхён, приятно познакомиться. Я вот слепой с одиннадцати лет, а Чимин-и вообще с рождения. А ты как зрение потерял? – Тэхён, – одёргивает парня учительница Пак и мягко касается плеча ошарашенного чужой простотой Юнги. – Соблюдай приличия, Тэхён. Юнги расскажет всё тогда, когда посчитает нужным. – Чуть больше трёх месяцев назад, – неуверенно хрипит Юнги, сглатывая ком в пересохшем горле. Он не знает, куда деть руки, и то проводит ими по обтянутым джинсой бёдрам, то заламывает пальцы. Тэхён тянет многозначительное «ууу», и то ли он пытается скрыть этим неловкость, то ли он просто не знает, что ответить. Тэхён шумно вертится на стуле, а потом резко подаётся вперёд и берёт в свои большие, тёплые ладони холодные, но потные руки Юнги. – Тогда ты должен был видеть клипы «TWICE», – Тэхён звучит возбуждённо, и Юнги чувствует чужое нетерпение и яркое любопытство. – Скажи, Наён правда такая милая, как говорят? Только честно! Я основываюсь на оценках многих людей, так что мне, пожалуйста, максимально точное описание! – Ну, – Юнги издаёт неуверенный смешок, откидывается на спинку деревянного стула и не решается вырвать руки из чужой хватки. – В жизни она выглядит немного по-другому, но да, думаю, она правда милая. – Что? – Тэхён приближается, и Юнги чувствует чужое тяжёлое дыхание рядом с лицом. Возможно, Тэхён так мог бы читать ложь в чужих глазах, но учитывая, где они сейчас, в этом вряд ли был какой-то смысл. – Ты мне врёшь, – недоверчиво шепчет Тэхён, игнорируя попытки друга (Чимина, кажется?) одёрнуть его. – Ты не видел её. – Эй, – Юнги неожиданно звучит обижено и всё же отталкивает чужие цепкие пальцы. – Я вообще-то как-то видел их в агентстве. Но, если ты не хочешь, конечно, – Юнги тянет слова с ухмылкой, чувствуя странную игривость. – То можешь мне не верить. И ты так и умрёшь, не узнав, какая она в общении, – добавляет погодя Юнги и получает ту реакцию, на которую рассчитывал: – О боже, ты не можешь не рассказать мне. Это будет подло! Чимин-и, ты слышал? Он видел её! Он не врёт! Юнги смеётся и краем сознания замечает довольный взгляд учительницы Пак, направленный на себя.

***

Оказывается, их простыни застиранные. То есть, Юнги знал, что их постельное бельё вовсе не шёлковое и оно вовсе не куплено всего неделю назад. Но его кожа такая чувствительная, и Юнги сейчас так тонко ощущает все эти прикосновения ткани. И его голова тонет в потрёпанной подушке, и Юнги лежит на левом боку и, возможно, раньше так он мог смотреть на спящее лицо Чонгука. Возможно, сейчас Юнги немного больно из-за этого. – Чонгук-и, – голос Юнги хриплый. У него сухо во рту и там царит этот неприятный запах. Юнги поджимает холодные ступни, поправляет тёплое одеяло и лежит рядом с Чонгуком. Чонгук что-то неразборчиво мычит. Просто чтобы показать, что он услышал Юнги и что он не спит. Возможно, раньше Чонгук бы потерял пальцы в чужих волосах. Возможно, Чонгук раньше бы расплылся в глупой и сонной улыбке. Возможно, раньше бы Чонгук мягко, трепетно коснулся губами чужой кожи. Чонгук не двигается. Возможно, Юнги всё просрал. – Чонгук, – снова повторяет Юнги, неуверенно протягивая руку вперёд. Подушечки пальцев с сомнением касаются ткани чужой футболки. И это вроде бы такой привычный жест. И вроде бы Юнги так много раз проводил рукой по чужой руке. И вроде бы они совершенно не чужие. Юнги страшно. – Можно, – Юнги замирает. Он знает, что его глаза раскрыты. Он знает, что у него вот эти мыльные, расфокусированные зрачки. Юнги знает, что Чонгуку больно на это смотреть. – Можно я коснусь тебя? Пальцы Юнги замечают чужое напряжение, и Юнги хочет отдёрнуть ладони, но Чонгук хрипит сбитое с толку «да, да, конечно, ты можешь». И вот он, Юнги, стоит на коленях на таком знакомом разложенном диване и в страхе очерчивает чужие скулы. Юнги кажется, что он узнаёт Чонгука заново. – Знаешь, я стал забывать тебя, – шепчет Юнги, порхая у крыльев чужого носа и чувствуя эти тиски внутри себя. Юнги хочет наклониться, Юнги хочет губами провести от чужого лба до родинки под нижней губой (Юнги помнит о ней). – То есть, когда я думаю о тебе, – у Юнги что-то першит в горле, и его пальцы отмечают чужое перехватившееся дыхание и чужие окаменевшие мышцы. – Я, конечно же, представляю твоё лицо. Но, понимаешь, просто лицо в целом. То есть, я не могу представить в точности, как выглядят твои губы или как у тебя идёт линия челюсти. Я не могу, – надрывно шепчет Юнги, качая головой, потому что Чонгук такой родной, потому что Чонгук всё ещё с ним. Чонгук накрывает своими тёплыми ладонями замёрзшие руки Юнги. Это было нежно.

***

Пак Хёми искренне считает, что в большой группе сложно построить доверительные отношения. Поэтому их всего четверо (включая саму учительницу). И вместо того, чтобы по очереди говорить о том, как слепота открыла перед ними новые двери, они вместе занимаются. Они читают вслух по шрифту Брайля. И они читают «Лунный камень» Коллинза, потому что «это такая замечательная книга» и потому что, по мнению учительницы Пак, детектив будет держать их в волнении и это заставит дойти до конца. Не то чтобы у Юнги слишком сильно замирает сердце от предвкушения, но он послушно очерчивает руками такие странные буквы. – «… к старому лорду, их отцу (слава богу, нам нет никакого дела до него в связи с алмазом; я никогда не встречал ни в высшем, ни в низшем сословии человека с таким длинным языком и с таким неспокойным характером)», – среди них лучше всего читает Чимин. С одной стороны это объясняется тем, что он был слепым с рождения. С другой стороны, его мягким голосом. Он читает со всеми необходимыми паузами, с нужными интонациями и даже с вполне удачными попытками немного менять голос. У Чимина хорошо получается. Юнги не хочет думать, почему. Чимин останавливается в конце абзаца и, получив спокойное «продолжай» учительницы, возобновляет чтение. Юнги тщательно проводит пальцами по строкам, пытаясь распознавать буквы. – «Я занимал почетное место, имел свой собственный коттедж, утром объезжал поместья, днем составлял отчет, вечером курил трубку и читал «Робинзона Крузо»», – позже подхватывает Тэхён. – О, я читал «Робинзона Крузо»! – радостно прерывается Тэхён. И вот ещё одна причина, почему Чимин читает лучше. Потому что он не останавливается на каждом слове, не вставляет свои комментарии и не захлёбывается словами, желая скорее узнать продолжение. (Юнги помнит, как они читали пролог). – Ещё ребёнком, – добавляет Тэхён, и Юнги слышит в этом несказанное «когда я ещё мог видеть». Юнги становится душно. – А теперь ты, Юнги, – мягко останавливает спустя пару абзацев Тэхёна учительница Пак. И Юнги сглатывает, вжимает пальцы в эти выпирающие точки, которые он как-то должен идентифицировать с нормальным алфавитом. Юнги откашливается и нерешительно начинает: – «Прошло, эмм, – Юнги жадно облизывает пересохшие губы, – Прошло два часа, как… – опять эта глупая заминка. – Как мистер Фрэнклин меня оставил». Юнги чувствует себя жалким.

***

У доктора Кима новая ручка. Не то чтобы Юнги уверен в этом. Но врач стучит этой ручкой по столу. И получается совершенно другой звук. Более звонкий, возможно, у ручки металлический конец. Возможно, Юнги бы предпочёл это видеть, а не слышать. – Знаете, – задумчиво тянет Сокджин, мыском ботинка упираясь в гладкий пол и лёгкими движениями ноги слегка крутя кресло. – Многие находят утешения в религии. Юнги издаёт невесёлый смешок, удобнее устраиваясь на диване. Он разминает плечи и с наслаждением кладёт голову на маленькую подушку. И, возможно, Юнги хочется говорить сейчас не о религии, а о том, как он с трудом учится заново играть на фортепьяно. И как медленно продвигается его работа с Намджуном. И как, возможно, его директор не спешит намекать на увольнение. Возможно, Юнги хочет спросить, как ему следует объяснить всё это Чонгуку. И Юнги совершенно не хочет говорить о религии. Не то чтобы он твёрдо может назвать себя атеистом или представителем какой-либо конфессии. Просто в его жизни не было особо много свободного времени, чтобы задуматься о религии, о Вселенной и о смысле жизни. Юнги обычно думал, как не умереть с голоду и как не накричать на мать на тех редких встречах в его дни рождения, когда мать забирала его из школы, везла в ресторан и показывала фотографии своей дочери от другого брака. И как-то между детской обидой, завистью, презрению к собственному жалкому отцу, мечтой стать продюсером и тяжёлой работой у Юнги особо не было возможности ходить в церковь и просить у Бога прощения. Возможно, Бог есть, возможно, его нет. Не то чтобы Юнги до этого есть дело. – Меня уж точно нельзя назвать глубоко верующим человеком, – на выдохе говорит Юнги, потому что да, он тоже помнит того парня с групповой терапии. И Юнги помнит его «пути Господни неисповедимы» и карманную Библию. – Просто многие люди обращаются к вере, – замечает Сокджин, крутясь на своём кресле и откладывая ручку в сторону. Юнги слышит не сказанное «в вашем положении». Юнги задумывается. Не то чтобы он пытается пробудить в себе чувство безмерной любви к Богу, и не то чтобы он стремится стать этаким Дэном О,Ниллом** двадцать первого века. Просто Юнги никогда не размышлял о том, что будет потом. Но сейчас, имея сплошную темноту перед своими глазами, Юнги кажется, что после смерти его ждет такая же беспроглядная тьма, только лишённая и звуков, и запахов и тактильных ощущений. У Юнги мелькает в голове всё, что он слышал о вере. Не все эти обряды и религиозные праздники, а то, что говорили люди. Например, у Пак Хёми аккуратный крестик на шее, и она часто поправляет его на тонкой цепочке. А Намджун, напившись в очередной раз вместе с Юнги в студии, пришёл к выводу, что пока наука не может с точностью опровергнуть существование бога, то и он не может утверждать, что бога нет. Юнги хмыкает, находя ответ: – Может, это как у Фаулза***. Пусть Бог создал наш мир, но как архитектор не живёт в каждом построенном им доме, так и Богу нет никакого дела до нас. Сокджин тяжело вздыхает и отворачивается.

***

Намджун мнётся. И да, Юнги его понимает, но он не знает, как объяснить другу, что как бы Юнги не хотел, он не может быть прежним. – Юнги, – Намджун ставит на паузу начавший играть второй раз трек. – Это, – он шумно вздыхает, – Это прекрасно. Да, это бесспорно просто ёбанный шедевр, но… – Но это вовсе не то, что нужно, – заканчивает за него Юнги, и сам прекрасно понимая, что то, что он создал, слишком элитарно, слишком противоречиво, слишком громко, слишком ярко и слишком сильно. Просто слишком. – Юнги, – Намджун мягко касается чужого колена, и Юнги думает, что Чонгук так давно не делал. По его, Юнги, вине. – Я не знаю, каково тебе. И я даже не могу представить, но это… Юнги давит кривую улыбку. Ему не нужны подбадривания. Ему нужны руки Чонгука на своём теле.

***

Когда Юнги говорил, что он уверен, это вовсе не значило, что Юнги был уверен полностью. У Чонгука горячие руки. Мягкие, нежные и они так трепетно пробегают по рёбрам Юнги, что, возможно, Юнги задыхается. И Чонгук так сбито дышит, он жадно хватает воздух, и его выдохи заставляют Юнги прямо-таки гореть. И Чонгук зарывается носом в его шею, и это так привычно, так знакомо и так по-новому. Юнги надрывно выдыхает, и он чувствует, как он напряжён, потому что боже, боже, боже, ладони Чонгука под его футболкой, пробегаются по его позвоночнику и притягивают ближе. Потому что Чонгук жадно ловит чужое дыхание, и потому что Чонгук тоже боится. – Юнги, если ты не хочешь, то ты не должен… Юнги хочет сказать, что он хочет. Юнги хочет уверить Чонгука, что всё в порядке. Юнги хочет показать, что он расслаблен и что ему комфортно. Чего Юнги не хочет, так это замирать в ужасе от того, как всё чувствуется совершенно иначе. Чего Юнги не хочет, так заставлять Чонгука переживать ещё больше. Возможно, Юнги плачет. Возможно, Юнги так страшно доверять кому-то. Возможно, эта темнота перед глазами и чужие губы заставляют его дрожать. Возможно, Юнги теперь сам не знает и не понимает своё тело. Возможно, теперь любое прикосновение действует на него совсем по-другому. Возможно, Юнги плачет. Потому что Чонгук такой нежный, такой заботливый. Потому что его касания такие трепетные. Потому что его губы такие горячие. Потому что он даёт время, потому что он не давит и потому что он ждёт. Потому что он ценит и потому что он любит Юнги так, как Юнги совершенно не заслуживает. Возможно, Юнги плачет. Ведь руки Чонгука просто везде. Ведь Чонгук говорит, говорит, говорит. Ведь Чонгук шепчет признания, ведь Чонгук заверяет Юнги, что всё хорошо, что всё будет хорошо и что всё нормально. Ведь Чонгук переплетает их пальцы и целует чужие щёки. Возможно, Юнги плачет. Юнги влюблён.

***

Тэхён визжит, и ладно, это ещё одна причина, по которой Юнги не является большим фанатом их группового чтения. – Я не верю! – Тэхён взбудоражен, и он звучит так гневно и ошарашено. И он такой ребёнок, что Юнги не может не смеяться. – Рэйчел не могла украсть камень! Этот мерзкий старик-детектив не прав! – Тэхён, – Чимин устало вздыхает. И хоть, насколько знает Юнги, Тэхён с Чимином дружат уже довольно давно, даже последний иногда устаёт от чужой активности, непостоянства и взбалмошности. Но, поскольку Чимин «соулмейт, самый лучший бро и мой милый пирожок», его слова совершенно не действуют на Тэхёна. В отличие от тихого, но строгого: – Веди себя прилично, – голосом учительницы Пак. Тэхён обиженно вздыхает. Наверное, он мог бы надуть губы и поникнуть своими довольно широкими плечами (Тэхён, оказывается, обожает обниматься при встрече и на прощание). Тэхён ещё раз тихо бурчит, что детектив не прав и Рэйчел не виновна, и продолжает читать. Конечно, он продолжает останавливаться на каждом слове, вставлять свои комментарии и защищать Рэйчел, которая, по скромному мнению Юнги, вовсе не заслуживает никаких оправданий. Тэхён на это ожидаемо обижается и только после обещания заставить Чонгука подробно описать какой-то вышедший недавно клип Юнги заслуживает прощения. Возможно, эти занятия не такие уж и плохие.

***

Юнги смеётся, потому что, действительно, Намджун иногда бывает таким жалким. Намджун оправдывается перед своей девушкой по телефону, потому что «прости, дорогая, я совсем забыл, что у нас сегодня свидание, я скоро буду, пожалуйста, только не убивай меня». И Юнги на самом деле любит Туан. Студентку последнего курса журналистики, милую девушку, способную слушать рассуждения Намджуна о Вселенной, теории струн и двадцать пятом кадре. И Юнги знает, что какой бы очаровательной девушкой с короткой стрижкой и пухлыми щёчками она не казалась, Туан способна заставить Намджуна просто страдать. Юнги продолжает смеяться, пока Намджун в спешке собирается и чуть не забывает свой телефон. Он ноет о том, почему у него нет машины. И Юнги услужливо напоминает, что если бы Намджун водил, то мир бы претерпел ещё одну катастрофу. Намджун соглашается, вздыхает, пытаясь успокоиться и искренне надеясь, что его не постигнет кара в лице девушки младше на пару лет и ниже на голову. Наконец, Намджун убегает на свидание. Юнги думает, когда они с Чонгуком выбирались куда-то в последний раз.

***

Сокджин подозрительно молчит. То есть, нет, врач так же говорит, так же здоровается с Юнги и так же задаёт вопросы. Но Юнги слышит эти тяжёлые выдохи, он улавливает чужую напряжённость, чужую наигранность. Юнги чувствует, как его доктор с трудом выталкивает из своего пересохшего горла слова; как его врач с трудом заставляет себя сидеть на своём кресле. И именно то, как сидит Сокджин, убеждает Юнги в том, что что-то не так. Потому что обычно доктор расслаблен, он любит откинуться на спинку кресла, и он любит в нём крутиться. А сейчас врач сидит ровно, скованно и не позволяет себе пошевельнуть даже пальцем. Юнги обрывает свою речь и спрашивает: – Что-то случилось? – потому что Юнги не насрать на своего врача. – Нет-нет, – слишком поспешно заверяет доктор, что Юнги только лишний раз доказывает этим свою правоту. Юнги вздыхает и поворачивает лицо к потолку, надеясь, что это поможет Сокджину расслабиться. – Доктор Ким, хоть я и слепой, но я не идиот. Сокджин издаёт невесёлый смешок, проводит руками по лицу и тяжело втягивает воздух. Он что-то говорит о том, что тут врач он, и это его работа спрашивать «что случилось». Юнги многозначительно молчит, и врач на выдохе признаётся: – Одна из моих бывших пациенток покончила жизнь самоубийством. Юнги издаёт тихое удивлённое «о», потому что он не ожидал такого и потому что ему нечего сказать. «Мои соболезнования»? «Она теперь в лучшем мире»? Это Сокджин всю свою сознательную жизнь утешал людей и делал это гораздо лучше, чем смог бы сейчас Юнги. И да, Юнги понимает, что, устраиваясь на работу психотерапевтом, Сокджин должен был понимать, что помочь всем невозможно и что далеко не все люди в этом мире умирают спокойно в девяносто лет в своей постели в окружении близких родственников. – Ну, по крайней мере, она лишилась жизни тогда, когда совсем её не ценила. Намного больнее умирать, когда любишь этот мир, так что её можно назвать счастливицей по сравнению с раковыми больными. – Юнги-ши, – Сокджин ухмыляется (Юнги знает), – У вас чертовски странные способы утешать людей. – Я могу сказать, что это не ваша вина, но, уверен, вам это твердят весь день. – Вы правы, – Юнги слышит скрип дверцы и звон стекла. – Мне сказали это все, кроме матери погибшей, – Юнги различает журчание жидкости. В тот раз они пили ром.

***

Юнги узнаёт, что сегодня его день рождения, когда с утра ему звонит Намджун. Юнги не следит за датами, он только высчитывает дни недели, но и то не особо тщательно. Потому что по утрам они вместе с Чонгуком идут в агентство, и потому что Чонгук водит Юнги на сеансы, на занятия и домой. Так что, проснувшись в утро субботы от надоедливого звонка телефона, Юнги не ожидал услышать радостный голос Туан, вырвавшей трубку из рук своего парня. Всё-таки, она правда хорошая девушка. Юнги выслушивает поздравления, продолжая нежиться под одеялом и боясь подвинуться назад, ближе к Чонугуку. Потому что Юнги не уверен, что у них может быть всё, как раньше. Что они могут лежать в постели, и большой палец Чонгука будет нежно и бессознательно оглаживать кожу на чужом животе. Что Юнги может, как прежде, закинуть ногу на бедро Чонгука и устроить голову на его груди. В чём Юнги уверен, так это в том, что он теперь точно не сможет по утрам мягко смотреть на лицо Чонгука и улыбаться. Чонгук встаёт с дивана, и Юнги становится так холодно и одиноко. Юнги притягивает ноги к груди, хотя на самом деле он хочет, чтобы его притянул к себе Чонгук. Юнги ещё раз благодарит Намджуна и Туан за поздравления и, положив телефон на табуретку (она служила им тумбочкой), прикрывает глаза в желании урвать ещё немного сна (избежать разговора с Чонгуком). – Хей, – мягко зовёт Чонгук. Юнги слышит хруст в чужих коленях и чувствует, как чужая ладонь трепетно проводит по его щеке. Юнги открывает глаза и знает, что перед ним на корточках сидит Чонгук. В его руке что-то шуршит и это что-то Чонгук кладёт рядом с Юнги. Юнги садится на диване, беря в ладони что-то прямоугольное, гладкое и тщательно упакованное в подарочную бумагу. Чонгук откашливается (он абсолютно точно сейчас провёл рукой по своей шее и потупил взгляд, Юнги знает). – Ну, с днём рождения? – неуверенно поздравляет Чонгук, неловко садясь рядом с Юнги. Юнги чувствует чужое волнение, чужие горящие щёки и не может не улыбаться. – Что это? – с интересом спрашивает Юнги, пальцами очерчивая гладкую поверхность, натыкаясь на какие-то кнопки. И не дожидаясь ответа, Юнги наугад куда-то нажимает. – «Сьюзен Хинтон, «Изгои», – Юнги слышит спокойный голос Чонгука на записи и ошарашено поднимает лицо, как будто это что-то меняет. – Глава первая. Когда я…» – Юнги быстро резко вспотевшим пальцем давит на кнопку и запись прерывается. Он тяжело дышит и смотрит на Чонгука так, словно надеясь, что по его пустым глазам Чонгук сможет всё понять. Чонгук откашливается и начинает быстро объясняться: – Ну, ты говорил, что терпеть не можешь шрифт Брайля, потому что так ты читаешь намного медленнее, чем читал раньше, – Чонгук запинается и накрывает своей тёплой рукой ладони Юнги и сразу бессознательно начинает оглаживать большим пальцем чужую кожу. – А про аудиокниги ты говорил, что их читают убогие голоса, и твои уши слишком нежны для этого, – Чонгук издаёт смешок. Юнги широко улыбается и он думает, что его сердце сейчас разорвётся. Он осторожно откладывает диктофон в сторону. И, как только он положил подарок, Юнги сразу налетает на Чонгука. На секунду Чонгук ошарашено замирает, а потом его руки привычно находят своё место на чужой талии и притягивают к себе настолько близко, насколько уже просто невозможно. Юнги улыбается и зарывает лицо в чужую шею. И он смеётся, потому что Чонгук такой восхитительный и потому что он его так любит. И у Юнги горят глаза, но они с Чонгуком обнимаются, и это единственное, что важно. – Там слышно, как я плачу в конце, – добавляет Чонгук, оглаживая чужую спину и бока. – И там есть ещё две книги. Я долго думал, что именно записать, поэтому погуглил все эти списки из серии «100 книг, которые надо прочитать». – И «Изгои» есть в этом списке? – голос Юнги звучит немного задушенно, потому что он говорит в чужую шею и потому что он, возможно, плачет из-за любви. – Эм, нет, – признаётся Чонгук, и он просто позволяет себе наслаждаться теплом дорогого тела. – Но она получила какую-то премию и до сих пор вроде бы запрещена в каких-то штатах, так что я подумал, почему бы и нет, – Юнги смеётся на это, сильнее обхватывая руками плечи Чонгука. – На самом деле «Изгоев» написала девочка-подросток. – И ты плакал в конце? – Эй, вообще-то ты будешь просто реветь, когда дойдёшь до концовки. Возможно, Юнги собирается что-то ответить. Возможно, Юнги хочет слегка толкнуть в плечо Чонгука. Возможно, Юнги хочет закатить глаза. Но Юнги не делает ничего из этого, потому что его губы находят губы Чонгука, а Юнги всегда правильно расставлял приоритеты.

***

Тэхён уже который раз повторяет «я же говорил», и сейчас на него не действуют даже слова учительницы Пак. Он вертится на стуле, абсолютно довольный тем, что они дочитали «Лунный камень», и отказываясь переключаться на что-то другое. Тэхён сидит, такой радостный и немного злорадный. И он обращается к Чимину, потому что «я оказался прав, и ну скажи хоть что-нибудь, Чимин-и». Чимин отвечает как-то сухо, прочистив предварительно горло, и это бы, наверное, обидело Тэхёна, если бы он не знал своего друга так хорошо. – Чимин-и, всё нормально? – шепотом, с нескрываемым волнением спрашивает Тэхён, звуча даже немного жалко, но Юнги его не осуждает, потому что беспокойство за подозрительно тихого сегодня Пака давит и на самого Юнги. – Да, я абсолютно точно в полном порядке, – медленно, с расстановкой отзывается Чимин. У Юнги достаточно хороший слух, чтобы различить ложь.

***

Сокджин выглядит потрёпанно. Не то чтобы Юнги наблюдает это своими глазами, но всё же. Врач говорит «тяжёлая неделя», а Юнги молчит о том, что знает о порезавшем вены подростке, сходившего только на один сеанс вместе с родителями и, оказавшись, наконец, в одиночестве, сделавшего то, что давно хотел. Юнги предлагает выпить, Сокджин говорит, что его уволят, и наливает им полные рюмки обжигающего горло виски. Юнги думает о том, что самоубийство – это так странно, Сокджин повторяет, что до этого за пару лет его практики ничего подобного не было, а теперь у него на душе за такой короткий промежуток времени два трупа. Юнги невесело ухмыляется и не поверяет врачу то, что трупов могло быть три. Наверное, думает Юнги, психотерапевт и правда не может так себя вести. Определённо, думает Юнги, что если бы он ходил к другому человеку, то это было бы ужасно. Как хорошо, думает Юнги, что его врач – Сокджин. Юнги рукой находит бутылку и пьёт из горла, ведь он не хочет испачкать стол или бумаги, потому что Юнги всё ещё не может наливать что-то в стаканы и делать то, что ему давно бы следовало уметь. – Знаете, моя мать была глухой с рождения, – вздыхает Сокджин, беря из рук Юнги бутылку. Прихлебнув и шумно выдохнув, врач продолжает: – И в детстве я не понимал, почему она не приходит на эти школьные концерты, на которых я пел в хоре. – Потом до вас дошло, – вздыхает Юнги. – Потом до меня дошло, – отзывается Сокджин. – Наверное, вы поэтому же больше не ходите в студию к Чонгуку. – Поэтому, – криво ухмыляется Юнги, рукой утирая рот, чувствуя странную горечь на языке. – А раньше у меня даже был там свой угол. А он так красиво танцует, так чертовски красиво. Намного лучше всех этих молоденьких артистов-однодневок, которым он с Хосоком ставит танцы. – Юнги делает пару глотков. – Намного лучше. Сокджин кивает и пьёт.

***

Чимин пропускает пару занятий, а потом приходит и кусает ребро ладони. Он ведёт себя вначале так, будто всё в порядке, но пытающаяся не давить слишком сильно учительница Пак, взволнованный Тэхён и кусающий губы Юнги прорывают чёртову платину. Чимин рыдает. Он всхлипывает и задыхается, не в состоянии нормально вдохнуть, и кусает пальцы, надеясь успокоиться. Тэхён вроде тоже начинает плакать и хочет обнять своего Чимин-и, на которого не действует ни успокаивающий голос учительницы Пак, ни заверения друга, что всё образуется и что он готов «надрать задницу любому, кто посмел обидеть моего соулмейта». Юнги неловко молчит на стуле, разрываясь между желанием утешить и неуверенностью, что сейчас Чимину нужен именно он. Поэтому Юнги заламывает пальцы и кусает губы в искреннем беспокойстве за такого милого Чимина. Юнги ошарашено замирает, когда Чимин отталкивает чужие руки и когда: – Не подходи ко мне! – Чимин почти срывается на визг и закрывает руками уши. И Тэхён чувствует обиду, но её заглушает тревога, и он просто садится обратно на свой стул. – Ты вообще ничего не понимаешь, Тэхён! Ничего ты не понимаешь! Всё расспрашиваешь про глупые клипы Юнги, даже не понимая, каково мне это слышать! Каково это слышать тому, кто даже не может представить, как выглядит чёртов красный цвет! Учительница Пак молчит в стороне, не вмешиваясь, понимая, в отличие от Тэхёна, что Чимину надо это выплеснуть. А Юнги просто сидит на стуле, поражённый и задетый за живое. – А ты! – Юнги не видит, но знает, что сейчас Чимин обращается к нему. Юнги кусает нижнюю губу, чувствуя странную вину. – «Я потерял зрение три месяца назад»! – он передразнивает слова Юнги и продолжает плакать, вскакивая со своего места. – И звучишь так, как будто ты самый несчастный в этом мире. Да я бы всё отдал за то, чтобы прозреть хотя бы на один чёртов день, а ты строишь из себя какого-то мученика! Ненавижу, ненавижу вас всех! Когда Чимин выбегает из комнаты, громко хлопнув дверью, сначала воцаряется гробовая тишина. Потом учительница Пак с сожалением вздыхает: – Его старшая сестра недавно вышла замуж. Что ж, это многое объясняет.

***

Когда они с Чонгуком заходят в квартиру, Юнги руками обхватывает чужие виски и накрывает своими губами губы Чона. Чонгук немного шокирован, но он нежно притягивает к себе Юнги и, продолжая целовать, помогает снять куртку и ботинки. Юнги не позволяет ему отстраниться, не позволяет, чтобы у кого-то из них двоих появилась возможность что-то сказать. Потому что Юнги не хочет говорить. Он хочет, как раньше. Когда, несмотря на всю заботу друг о друге, они занимались любовью неистово и жадно. Когда они кусались, а не целовались, когда они не боялись даже дышать, когда они могли делать это ночи напролёт. Когда между ними не стояла темнота перед глазами Юнги. Чонгук хватает чужие бёдра, почти как раньше. Чонгук кусает чужие тазобедренные косточки, почти как раньше. Юнги захлёбывается стонами, почти как раньше. Юнги сжимает руками простыни, почти как раньше. Но раньше Чонгук не замирал так неуверенно перед тем, как войти в него. Раньше Чонгук не спрашивал несколько раз подряд, в порядке ли Юнги. Это не значит, что Чонгук не волновался до этого за Юнги, но боже, всё было не так. Раньше Юнги мог открыть глаза и наблюдать за тем, как блаженно выдыхает Чонгук, одним плавным толчком входя в него. Раньше Юнги мог игриво смотреть исподлобья, стоя на коленях между чужими сильными бёдрами. Раньше Юнги мог тонуть в глазах Чонгука, когда на него волной накатывал оргазм. Юнги распахивает глаза и не видит ничего. Юнги хочется плакать и Юнги хочется выть, потому что всё внутри него кричит о том, как Чонгук прекрасен. И как Юнги хочет ещё хотя бы раз утонуть в чужой радужке. И как Юнги мечтает увидеть хотя бы на минуту, как Чонгук танцует в своих спортивных штанах и белой футболке, выглядя просто восхитительно. Юнги плачет: – Боже, я так хочу видеть тебя, – бездумно шепчет он, притягивая к себе лицо Чонгука. – Я так хочу видеть тебя. Юнги исступлённо повторяет «я люблю тебя» и думает, как на самом деле повезло Чимину, потому что он не знает, что именно он потерял.

***

Юнги впервые в квартире Сокджина. Потому что Ким сказал, что не может брать с Юнги денег за то, что они пьют в его кабинете, когда сам Сокджин даже близко не выполняет свою работу. Поэтому Юнги сидит на чужой кухне и залпом выпивает рюмку апельсинового ликёра. – Вкусно, – выносит он вердикт и жестом просит Сокджина налить ещё. Ким не заставляет себя долго ждать и горько говорит, что всё идёт по пизде. Юнги невесело смеётся и: – Материться плохо, доктор Ким. – Да иди ты нахуй, я не на работе. И ладно, это имеет смысл. В конце концов, кто Юнги такой, чтобы читать нотации человеку, слушающего всё то дерьмо, что на него выливает Юнги. Правильно, никто.

***

– Хосок, мне нужна твоя помощь. – Эмм, да, конечно, хорошо!

***

Юнги знает, что Чонгук стоит у окна. Юнги знает, что Чонгук замечает эту красоту в мелочах, о которой уже столько сказано, что уже становится тошно. Юнги знает, что Чонгук любит закаты, нежно хранит в груди воспоминания моря в своём родном городе и питает слабость к уютным кафе. Юнги знает, что та их поездка к морю – нечто совершенно особенное для Чонгука. Раньше Чонгук всегда делился этим. Скидывал фотографии неба, милых дворовых котов или какого-то граффити на стене дома. Раньше Чонгук водил Юнги на свидания в самые удивительные и прелестные места. Раньше Чонгук делился детскими мечтами о телескопе и детским же разочарованием, что в городе, оказывается, увидеть звёзды практически нереально. Раньше, но не сейчас. Юнги знает, что Чонгук стоит и смотрит на закатные лучи солнца, на облака, на черные галочки, птиц, которые быстро мелькают и так же быстро исчезают. Юнги знает, что у Чонгука рвётся что-то в груди от понимания, что Юнги увидеть всё это просто не может. Юнги знает, что Чонгук никогда не позволит себе воскликнуть «о, как красиво», потому что Чонгук чувствует вину. Юнги обнимает Чонгука со спины, утыкаясь лбом между лопатками. Почти как раньше. – Красивое? – шепчет Юнги, облизывая сухие губы, чувствуя, как руки Чонгука накрывают ладони Юнги. – Что? – не поняв, переспрашивает Чонгук, большим пальцем нежно, трепетно, оглаживая костяшки Юнги. Возможно, у Юнги замирает сердце. Возможно, Юнги хочет справиться с этим ради Чонгука. – Небо, – хрипит Юнги. – Я спрашиваю, красивое ли небо. – Юнги, – выдыхает Чонгук и Юнги слышит эту боль в его голосе. Юнги чувствует, как Чонгук кипит этими мыслями о том, что это всё чертовски несправедливо. – Просто скажи, – исступлённо шепчет Юнги, распахивая глаза и ощущая, как высохшие солёные капли стягивают кожу на щеках. – Пусть я не вижу, я хочу, – голос Юнги ломается, но он заставляет себя продолжить. – Я хочу знать, что ты увидел нечто прекрасное. Поэтому просто скажи, как выглядит это чёртово небо. – Оно, – Чонгук облизывает губы, с силой обхватывая чужие руки. – Спокойное? Да, наверное, именно спокойное. К горизонту жёлто-оранжевое, но облака такие фиолетовые. – Юнги кусает губы, боясь хотя бы всхлипнуть, и кивает, заставляя Чонгука продолжить. – Но не такие яркие, а нежные. И это, – он запинается, – И это так, блять, красиво. Так, блять, красиво. Юнги громко всхлипывает, ощущая, как кривится его лицо, и как Чонгук разворачивается и прижимает Юнги к своей груди. Возможно, Чонгуку намного больнее, чем Юнги может представить.

***

Чимин возвращается через неделю и извиняется. Он вручает им по коробке испечённого им самим печенья и, яростно краснея (Юнги в этом уверен), бурчит под нос «простите». Тэхён сначала бросается на него с объятиями, потом, убедившись, что Чимин не собирается его отталкивать, сам драматично отстраняется. И, как умеет только он, начинает чересчур наигранно исполнять свою роль обиженного и оскорблённого. Он говорит слишком часто «мой соулмейт», что его «сердце разбито» и что Чимин больше никогда в жизни больше не должен утаивать от них хоть что-то. Чимин облегчённо смеётся, утирая кулаком слёзы, и сам раскидывает руки, приглашая Тэхёна повиснуть на своей шее. Юнги как-то тоже оказывается прижат к двум горячим телам. Юнги бы соврал, если бы сказал, что ему это вовсе не понравилось.

***

Юнги лежит на диване в квартире Сокджина и он немного пьян. Не то чтобы каждую их встречу они пьют, но это не так уж далеко от правды. Так что да, Юнги влил в себя достаточное количество соджу, и ему просто необходимо рассказать это Сокджину. – Ты понимаешь, – Юнги раскидывает руки и, наверное, люди называют это жестикуляциями. Но Юнги не надо видеть, чтобы знать, что это выглядит, как какой-то припадок. – Я слушал и всё было нормально. А потом, а потом, – Юнги захлёбывается и нет, он не плачет над этой дурацкой книгой, записанной ему Чонгуком. – Сначала Джонни, а затем та сцена с Далласом, и я просто, я просто… – Просто разревелся, – заканчивает за него, смеясь Сокджин. – А потом сказал Чонгуку, что ты не проронил даже слезинки. – Именно! – восклицает Юнги. А затем, немного подумав, добавляет: – Только, кажется, он мне не поверил. – Юнги, – неожиданно серьёзно говорит Сокджин, – Надо быть слепым, чтобы не заметить, насколько твои глаза красные. И либо Юнги слишком пьян, чтобы различить слово «слепой», либо Юнги, возможно, как-то начинает с этим справляться. Сокджин очень надеется на второе.

***

Намджун прокручивает в тысячный раз эти пару секунд перехода из куплета в припев, и Юнги уже просто тошнит от этой песни. Ничего особенно, обычный танцевальный трек с глуповатой лирикой и взрывным припевом. Но это не значит, что Юнги с Намджуном удовлетворятся какой-то посредственностью. Но, в отличие от Кима, Юнги считает, что они уже закончили (Юнги просто больше не может слушать такую песню-клише, но это его работа). Они ещё немного работают над треком, и он даже становится лучше (не настолько, чтобы Юнги после релиза песни слушал её в наушниках, но всё же). Наконец, спустя несколько сообщений от Туан, две чашки кофе и разговора с директором они заканчивают. И Намджун провожает Юнги на седьмой этаж, а потом обратно заходит в лифт и нажимает кнопку «1», потому что Туан ответила «да» на предложение о встрече. Юнги стоит в дверях студии, чувствует многозначительный взгляд Хосока и переплетает свои пальцы с пальцами Чонгука. Чонгук сейчас весь потный, он тяжело дышит и с неподдельным интересом спрашивает о том, как у Юнги прошёл день. Юнги влюблён. И Юнги уверен, что Чонгук выглядит просто восхитительно.

***

Как хорошо, что день рождения Чонгука выпадает на рабочий день. Юнги не может не улыбаться, держа в руках коробку (Юнги не смог её упаковать, а поручать это дело кому-то другому у него вовсе не было желания), а в кармане его толстовки лежит флешка, и да, у Юнги скручивает внутренности от ожидания. Это не значит, что Юнги с утра не целовал чужие щёки и не хрипел «с днём рождения». Но Юнги хотел сделать сюрприз, а спрятать подарок в их квартире Юнги просто был не в состоянии, поэтому да, время подарков настало немного позже. Юнги стоит в студии Чонгука и говорит: «с днём рождения». И Юнги никогда ещё не звучал так искренне. Чонгук широко улыбается, и его глаза смеются, и он осторожно берёт коробку из рук довольного, полного предвкушения Юнги. Возможно, всё действительно в порядке. – О, боже, Юнги! – шепчет Чонгук, и да, Юнги знает, что он классный парень. – Я попросил помочь Хосока, так что я не особо уверен, но надеюсь, они не какого-нибудь убогого цвета, – Юнги улыбается, краснея, и застенчиво проводит рукой по своей шее. – Просто я подумал, что твоим старым страшным кроссовкам давно место на помойке, и, в общем, вот. Чонгук смеётся и прижимает Юнги к себе. Возможно, угол коробки больно впивается Юнги в спину. Возможно, Юнги немного тяжело дышать. Возможно, Юнги не особо удобно вот так вот стоять. Юнги притягивает к себе Чонгука ещё сильнее. – Это не всё, – Юнги нехотя отстраняется и запускает руку в карман, доставая оттуда флешку. Чонгук мычит «что это?» и с любопытством берёт флешку в свои ладони. – Пойдём ко мне в студию, – шепчет Юнги и, беря Чонгука за руку, с улыбкой ведёт последнего к лифту.

***

– Моя сестра беременна, – надрывно шепчет Чимин. И это то, почему они здесь.

***

Юнги задумчиво крутит в руках пустую рюмку, чувствуя, как по глотке бежит, обжигая, виски. Юнги трёт переносицу и задыхается. – Иногда я думаю, – Юнги облизывает сухие губы. Возможно, Юнги не сможет с этим справиться. – Что Чонгук для меня навсегда останется молодым. Что я не увижу, как он начнёт седеть в сорок, как в шестьдесят его лицо покроется морщинами и как в восемьдесят он будет сидеть в кресле-качалке. – Юнги тяжело вздыхает и выпивает ещё одну, налитую Сокджином рюмку. – Иногда я думаю о том, как много я потерял. Сокджин со стуком ставит на стол бутылку и не решается произнести то, что бы сказал любой другой психотерапевт. Потому что они здесь вовсе не врач с пациентом. – Я хочу видеть, как он чистит зубы, – продолжает Юнги, пряча лицо в ладонях и надрываясь где-то внутри. – Как надевает свои дурацкие белые футболки, как он танцует и как он улыбается. Я хочу видеть его. – По крайней мере, ты его видел, – и, возможно, это не то, как надо утешать людей. И, возможно, Юнги от это не становится легче. Возможно, Юнги хочется выть от отчаяния и от боли внутри. – По крайней мере, – добавляет горько Сокджин, – У тебя есть то, что стоит сохранить в своей памяти. – Возможно, – пожимает плечами Юнги. – Возможно, мне этого не достаточно.

***

– Ты плачешь? – смеясь, спрашивает Юнги. – Нет, – бурчит Чонгук. – Ты плачешь, – утвердительно кивает Юнги, обхватывая руками чужие виски и притягивая Чонгука для поцелуя. – Это мило. – Ну, не каждый день тебе посвящают целую песню, – оправдывается Чонгук, углубляя поцелуй, трепетно оглаживая чужие колени одной рукой, а другой – обхватывая талию Юнги, желая оказаться ближе, ближе, ближе. Юнги смеётся в поцелуй, и у него в животе эти бабочки, а в груди это большое и тёплое, а на коже – ожоги от чужих прикосновений. Возможно, у Юнги есть, что терять. Юнги определённо не позволит себе потерять это.