Молодость простит

Урарака поняла, что забыла свою толстовку в общей комнате, только когда собралась ложиться спать. Недолго помучившись борьбой с собственной ленью, она всё-таки спустилась на первый этаж. Неспеша вышла в проём гостиной и так и замерла на пороге вслед остановившемуся сердцу. Она не могла даже моргнуть – настолько выпучились глаза. В нескольких метрах от неё один из диванов, на спинке которого как раз и лежала забытая толстовка, был занят. На нём полулежал одетый только в трусы и футболку Тодороки, а между его длиннющих ног в такой же позе устроился Бакуго. Оба сосредоточенно уставились в планшет в руках Катсуки – видимо, смотрели кино, - и потому Очако пока удавалось остаться незамеченной. Титаническими усилиями заставив себя отвести взгляд, Урарака сделала два мудрых вывода – что не так уж ей и необходимо забрать сейчас свой предмет гардероба, и что то, что видят её глаза, никоим образом её не касается. Порешив так, девочка тихо и максимально осторожно уплыла в тень коридора и, оказавшись вне зоны слышимости, со всех ног понеслась на свой этаж, стараясь сбежать от полного осознания увиденного. Всю ночь она тщетно пыталась отогнать отпечатавшиеся в сознании картинки – голова Бакуго на груди Тодороки, бледные руки, мягко скользящие в вырез чёрной майки, два освещённых небольшим экраном лица, забывших весь мир и самих себя. Урарака будет носить этот стыд в своём сердце ещё очень долго.

***

У половины студентов Академии рвётся на части сердце от противоречивого чувства, что вызывает Бакуго Катсуки. Ты можешь сколько угодно сильно его презирать, бояться, думать о нём с отвращением, считать жалким и прочее. Но стоит только увидеть на его лице улыбку, - а улыбка у Бакуго красивая, как само солнце, - и ты уже его любишь, больше, чем кого-либо. Если Катсуки поднимется на бой хоть со всеми злодеями в мире, то вся Юэй без сомнений последует за ним - его жгучая харизма вдохновляет сделать что-то такое, о чем потом не забудешь всю жизнь. За что сам Бакуго будет тебя уважать. Он никого не любит, но если ты хоть сколько-нибудь важен для него, то будь уверен, что за тебя он и убьёт, и умрёт сам, потому что точно так же, как Катсуки не любит и не щадит других, он не любит и не щадит себя. Буквально каждый, кто не учится в 1-А, хоть раз мечтал о том, что станет тем самым, особенным, на кого обратит внимание этот ублюдок.

***

Мидория Изуку, с головой утопающий в своих мыслях, нервно шагал в сторону учебного корпуса Юэй. В таком состоянии он, конечно, не мог заметить ни бордюра перед собой, ни приближающихся сзади двух сильнейших своих соперников, и потому пропустил один довольно неожиданный момент. Бакуго с Тодороки, которые шли на порядок быстрее его за счёт более длинных ног и увлечённой беседы, заметили своего одноклассника, когда оказались от него в нескольких шагах. И тогда Катсуки быстро притянул Шото к себе и впечатал в его губы лёгкий неслышный чмок, затем взъерошил напоследок двуцветные волосы и ускорился, чтобы обогнать Изуку. Аккурат в эту секунду Мидория встретил тот самый бордюр у дорожки в сторону академии, запнулся об него и полетел носом вперёд. Это было слишком предсказуемо даже для него самого. Однако Изуку не успел даже осознать, что происходит, когда за плечо его придержала широкая ладонь, а в ухо влетело насмешливое: - Полегче, Деку, это всего лишь я. И Деку так и завис, глядя вслед уже ушедшему парню. - Каччан… - Доброе утро, - поравнялся с ним Тодороки, уже успевший поправить и причёску, и выражение лица. - О, Тодороки-кун, - Деку переключил свой шок на приятное удивление. – Кажется, у Каччана сегодня хорошее настроение. Шото иронично приподнял бровь: - Да? Ну, надеюсь, оно продлится дольше пяти секунд.

***

Единственным, кто пока что мог сравниться с Бакуго во внешней популярности, - Тодороки Шото, айси айдол, личико которого, можно сказать, уже подарило ему на будущее пропуск в первую десятку геройского чарта. Та половина учеников Юэй, которая не прониклась любовью к Бакуго, выбирала кумиром именно его. Всех влекли его недоступность и пофигистический гламур, сексуальность и кошачья грация, очаровательный стильный шрам и мрачный взгляд. Тодороки был моделью – людей вело от его внешности примерно так же, как других вело от энергетики Бакуго.

***

- Эй, Шото. - М? – Тодороки оторвался от домашней работы и посмотрел на Катсуки. - Трахни сегодня ты меня, - парень смело глядел Шото прямо в глаза, но красные уши выдавали, каких усилий ему стоило произнести эту просьбу вслух. Тодороки задумчиво уставился на него. Его самого эта ситуация смутила не меньше – они занимались сексом всего пару недель, и пассивом всегда был Шото. Его это более чем устраивало хотя бы потому, что Бакуго знал на уровне чуть выше любительского, что и как делать. Тодороки же не особо прельщала перспектива такого рода практики – это же чёртов зад Катсуки. - Это немного больно, - наконец выдал он и прикусил язык: Бакуго терпеть не мог слышать подобного рода бессмысленные предупреждения. Но Катсуки даже не разозлился, а просто молча поднял вверх два пальца, как на иконе. В ответ Тодороки покачал головой и поднял три своих пальца. И вот тогда Бакуго поменялся в лице. - Ты дебил? – недовольно сказал он. – Как будто я не видел твой хер – он вполовину тоньше, чем мой. - Да дело не в члене, - спокойно разъяснил Шото, - у меня два пальца как у тебя один. Катсуки раскрыл рот, собираясь ответить, но, зависнув на секунду и не найдя аргументов, только выдохнул: - Бля. Тодороки поглядел на него пару секунд, а потом до него дошёл весь абсурд их диалога, и от этого стало настолько смешно, что он не удержался и фыркнул, после чего уже не смог остановить напавший на него дикий хохот. Через мгновение смехом заразился и Бакуго, и вот уже оба парня валяются на полу, держась за животы и умирая от угара. В этот день был создан ещё один локальный мем, принадлежащий только им двоим.

***

Когда Тодороки с Бакуго настолько сильно повязались, что стали друг для друга Шото и Катсуки, было странно уже видеть их порознь. Их отношения развивались так же постепенно и тихо, как постепенно и тихо развивались они у остальных, потому никого из класса 1-А их дружба не удивила. Натуре Катсуки идеально подошёл такой ментальный типаж, как у Тодороки: его буддистская невозмутимость была для горячей головы как чай с пустырником – успокаивала и лишала всякого желания огрызаться и спорить. Прежнее раздражение от очередного соперника переросло в азарт, который перерос уже в симпатию. Шото, социально не адаптированный и далёкий от обычной подростковой жизни, стал отдушиной для перенасыщенного этой самой обычной жизнью Катсуки. И он в свою очередь открыл Тодороки мир общества и психологии людей. Когда они идут рядом – прямая и стройная фигура с широким шагом и гордо поднятой головой и чуть сутулая, излучающая опасность и уверенность, - кажется, что весь мир строится заново, и абсолютно всё в нём будет правильно, начиная с них.

***

Однажды Тодороки взглянул на Бакуго, развалившегося на кровати и болтающего за жизнь, и ощутил почти что болезненное желание до него дотронуться. Слишком открытыми и приглашающими были его широченная улыбка, задравшаяся чёрная майка и сложенные за головой руки. Слишком хорошо смотрелись светлые волосы на животе, уходящие под резинку штанов. Слишком привлекательно розовели скулы и кончик носа, подгоревшие на солнце. Тодороки сильно повело от такого Катсуки, он начал плавиться от заполняющего всё тело нежного тепла и с того дня словно бы сделался в сотни раз чувствительнее и легче. В тот же день после недолгих размышлений Шото сделал не такой уж неожиданный, буквально разрывающий от счастья вывод: только рядом со своим другом он чувствует себя живым. И, разумеется, Бакуго знать о его безумии не нужно. Тодороки мог буквально слышать в своей голове его реакцию на подобные новости. Отчего-то именно тогда, когда ты чувствуешь любовь, которую выражать не собираешься, объект твоей любви возникает рядом с тобой чаще раз в пять. Тодороки было бы вполне достаточно молча страдать и перекидываться парой фразочек в день, как было в начале их дружбы, но теперь Бакуго словно бы намеренно вытаскивал его из любого круга общения и тащил за собой – в столовую, на крышу, покурить, просто поболтать. Шото, конечно, это изобилие внимания отвлеченно обожал – ему было важно сохранить лицо и не позволить себе лишнего, а благодаря простоте и непринужденности их бесконечных разговоров делать это было очень легко. Хотя время от времени он буквально выпадал из реальности секунд на десять, глядя на широкие и сильные плечи Катсуки и слишком ярко представляя, как собственнически и очень по-женски кладёт обе руки на эти плечи и гладит пальцами затылок. Или как горячие, способные убить ладони забираются под его рубашку и прижимают к себе, а необъяснимо холодный и нежный нос водит по шее, задевает кадык, жарко выдыхает в ухо… Шото почти набрался смелости пробраться в комнату Бакуго и украсть трусы из его ящика. Одни из тех бесцветных, которых у него миллион – пропажу одной пары Катсуки точно не заметил бы. Но благо, Тодороки вовремя включил здравый смысл, поняв, что риск быть пойманным слишком велик, а стыд от самого факта его поступка отгонит прочь даже самое сильное желание. И парень продолжил максимально непринужденно общаться с другом, играть в «Ведьмака» у него в комнате, тренироваться с ним в паре, прятать стояк в общем душе, умирать от жажды прикосновений при каждой встрече.

***

Комната Тодороки освещалась лунным светом и экраном забытого ноутбука. Шото развалился на футоне в слишком раскованной для себя позе, а на его животе удобно пристроил голову Бакуго и лениво водил пальцами по его бедру. Секс был меньше пяти минут назад, но Тодороки уже успел надеть трусы, хотя Катсуки просил его этого не делать - всё пытался отучить парня от стеснения, которое на деле было простой нормой приличия. Сам же Катсуки, успешно игнорирующий эту норму, прекрасно себя чувствовал в одном кинезио тейпе на плече, который светился в темноте неоновым зелёным. Лёгкие прикосновения под коленом вгоняли Тодороки в какой-то нечеловеческий релакс, ему одновременно хотелось и не хотелось спать, хотелось жить и хотелось умереть. Исчезло время, исчез весь мир, исчез сам Тодороки. Всё стало ничем или, наоборот, ничто стало всем. Первоначальное значение ушло и уступило место новому, совершенно иному, переосмысленному. Интересно, это Бакуго на самом деле древний дух, который способен довести Шото до такого состояния, или дело в какой-нибудь восходящей Венере в знаке Тельца? - Эй, Шото, - Тодороки едва услышал этот тусклый оклик. Похоже, Бакуго ушёл в такой же астрал, раз ему даже говорить было лень. - М? - он поднял едва двигающуюся руку и провёл ей по мягким губам Катсуки. Тот повернулся к нему лицом и задумчиво прикусил один палец. На его лице было выражение абсолютного блаженства, словно из рекламы спа-салона или с брошюры о наркотиках. Он немного помусолил косточку на сгибе пальца Шото, и только потом продолжил свою мысль: - Поехали со мной в деревню? Тодороки не хотел отвечать на вопрос, не хотел даже думать над тем, о чем его спрашивают. От усилий в попытке что-то сказать пришлось даже вздохнуть. - Прямо сейчас? - Да нет. Летом, на каникулах. У нас есть дом, и мои собираются в сентябре его продавать. Но пока он наш, можно пожить там пару недель... если ты хочешь. Тодороки хотел только вот так смотреть в глаза Катсуки, чувствовать его рядом и растворяться в бесконечности на полу своей комнаты общежития. Но сквозь туман заполнившей всё на свете лени до него всё-таки добрался смысл предложения, и кое-как, со скрежетом, мысли возобновили движение в голове. Уехать на две недели, только Катсуки рядом, никаких забот и проблем, прямо как сейчас... - Хочу, конечно, - произнёс он, и почти не услышал собственного голоса. - Если нас опять не погонят ни в какой лагерь. Катсуки фыркнул, наклонив голову вбок, и от его дыхания на животе у Тодороки пошли мурашки. - Мы ещё поговорим об этом, - заверил он Бакуго и прикрыл глаза, возвращаясь обратно в негу вселенского спокойствия. - Угу.

***

С Бакуго было удобно. Он не жалел, как Всемогущий, и не докапывался, как отец. Порой выходил из себя из-за какой-то мелочи, но практически сразу остывал, а Тодороки не был настолько меланхоличен, чтобы реагировать на эти короткие вспышки болезненно и запоминать их. Катсуки был прямолинейным, но никогда не переходил на личности и не ранил Тодороки намеренно. Он настолько непритязательно относился к скелетам в его шкафу, что Шото время от времени хотелось выговорить ему абсолютно всё, что лежит на душе. Иногда он и в самом деле этим занимался, но в разумных пределах, чтобы простое желание выговориться не становилось, как говорит Бакуго, еблей мозгов. Сам Тодороки, кажется, тоже благотворно влиял на парня. Он был вроде интенсивной терапии для него, помогающей не сильно загоняться собственными комплексами. Может, для Катсуки оказалось правдой выражение, что «тот, кого любят, уже самый-самый-самый», а может, Бакуго отвлекали его собственные чувства к Тодороки. В любом случае, Шото был доволен видеть смертельно усталое, но расслабленное лицо своего друга после их еженедельной дополнительной драки на территории Академии, его умиротворённое и пьяное от счастья лицо после очередного секса, его удивлённое и старательно скрывающее смех лицо после того, как Тодороки не понял что-то очевидное. Вообще любое лицо Бакуго, не выражающее боли, было лучшим, что Шото в своей жизни видел. Разумеется, даже если Катсуки научился скрывать от самого себя свои загоны, эти загоны никуда не денутся, и Тодороки прекрасно понимает, что единственный способ справиться с ними – как-то убедить Бакуго вытащить их наружу, вскрыть глубоко спрятанные нарывы. Но он пока не готов заставлять Катсуки мучить себя, особенно сейчас, когда ему стало гораздо легче переносить тяжёлые мысли. Вдобавок Шото, конечно, смертельно боялся увидеть гнев Катсуки. Не тот, который распугивает людей и держит в тонусе одноклассников, а настоящий каччановский гнев, разрушительнее, чем все его взрывы, и во сто крат опаснее. Который превращает Бакуго в оголённый нерв, способный разрушить больше самого себя, чем окружающих.

***

... - С чего ты взял, что мне плевать? – вырвалось у Тодороки. Он не понял, как это произошло. Одна только брошенная фраза выбила его из равновесия настолько, что задрожал голос. Катсуки посмотрел на него смущённо и ошарашено. - Так ты же ничего не говоришь! – накинулся он, - Откуда я могу знать, чё ты там себе думаешь, пока твоя рожа только моргает! У Тодороки бешено заколотилось сердце. Он быстро и бесповоротно терял Бакуго, а что делать с этим – не знал. - Ты не станешь меня слушать, - проговорил он, задыхаясь от паники. Выжидающий и требовательный взгляд, раздражённо поджатые губы, - Катсуки не отступится, пока не добьётся ответа. - Я слушаю прямо сейчас, - произнёс он и для вида развёл руки в стороны. – Давай, рожай. Тодороки открыл рот и хотел уже произнести вслух «Я люблю тебя» - то, которое он по привычке шептал вслух почти всегда, - но глотку сдавило так, что не пропустило даже воздух. Он прокашлялся и поднял глаза – Бакуго злился всё больше, он терпеть не может, когда кто-то тормозит без причины. - Катсуки… - умоляюще сказал Шото, качая головой. – Ты выкинешь меня отсюда. - Блять, говори! – заорал Катсуки, уже окончательно выведенный из себя. От его взгляда выворачивалась душа. - Я… - от страха у Тодороки потемнело перед глазами. – Я очень хочу тебя коснуться. Какой-то известный человек сказал, что любить означает хотеть касаться. Катсуки бесконечно долго пялился на него, переваривая информацию, потом фыркнул и сказал: - Ты дебил? Нас всё время ставят в спарринг, тебе мало? Он ведь обо всём догадался, сразу, как только Тодороки сказал. Он понимает всё, кроме самого себя, и сейчас просто провоцирует. Шото выдохнул и медленно покачал головой, принимая эту идиотскую игру: - Не так. И, не позволяя себе больше думать, протянул руку вперёд. В такой стрессовой ситуации не ощутить ни счастья, ни облегчения, ни даже притяжения. Тодороки лишь чувствовал щетину под рукой – в отличие от него, у Катсуки волосы росли очень быстро, - плотно сжатую челюсть, жар раскрасневшейся щеки. Бакуго просто стоял, рассеянно косился на правую руку, гладящую его щёку и верхнюю губу, и напряжённо сопел. Видимо, он так же не понимал, что чувствует, как не понимал этого Тодороки. Тут Катсуки очнулся. - Ну всё… хорош, - произнёс он сначала вяло, как после сна, но затем резко отвернулся от Тодороки, - прекрати, я сказал. Шото тоже проснулся и убрал ладонь. - Извини, - он повернулся к двери, торопясь свалить. Голову свою он не чувствовал, а ощущение позорного провала начало накрывать километровой волной. Сухая и горячая рука вдруг вцепилась в его запястье: - Эй, - голос у Бакуго звучал тихо и хрипло, как всегда, но интонация была странно испуганной. Тодороки развернулся – красные глаза горели стыдом и решительностью, а сильные руки тянули к себе. От его неловкой грубости на душе сделалось сладко. Шото снова задохнулся. - Я не понимаю, - пробормотал он, уже начиная таять в железных объятиях. - А ты догадайся, - это Бакуго прошептал уже совсем рядом с его губами.

***

Неужели никому не видно, думал Шото. Ему всё казалось, что их отношения светятся ярче всех плакатов с Всемогущим в комнате Мидории. Как целый класс достаточно внимательных людей, многие из которых хорошо знали и его, и Катсуки, не обратили внимание на то, что произошло у них под носом? Как взгляд Катсуки превратился из голодного в безумно довольный, как Катсуки слишком часто оборачивался на уроках к задней парте, как они вдвоем начали пропадать почти каждую перемену. Как сам Тодороки, будучи иногда просто не в силах удержать внутри себя эйфорию, сиял бессмысленной улыбкой и почти что летал по коридорам. Он уже не мог найти угла Академии или общежития, где они с Катсуки бы не успели потрахаться. Ему было стыдно смотреть, как Яомомо прислоняется спиной к кафельной стене их общей кухни, на которую буквально позавчера ночью он пускал слюни, подскакивая на члене Бакуго. Он старательно избегал второй слева кабинки общего душа, где впервые по собственной инициативе отсосал. Он больше ни под каким предлогом не соглашался запираться в каморке возле учительской после того раза, когда они перевернули ведро со швабрами и едва успели запереть дверь изнутри до того, как пришёл Айзава. Не сказать, что они не пытались контролировать свои гормоны. В конце концов, есть общежитие, где в чужие комнаты никто в здравом уме не заходит без стука. Но один раз в день? Ждать почти 12 часов? В 16 лет? Стоило одному подойти ближе, чем допустимо по законам личного пространства, стоило, проходя мимо, коснуться плеча, поясницы, руки, стоило даже встретиться взглядами - всё, рычаг повёрнут, зелёный загорелся, пломба сорвана. Пузырь воздержания лопнул. Это было даже смешно, потому что в точности повторяло комедийный элемент из разряда "А потом я этого не сделал". Шото честно старался действительно переживать по этому поводу. Но Бакуго ему однажды сказал: они никому не мешают, занятий не пропускают, жизнь ни себе, ни окружающим не портят - значит, всё в порядке, а общественное мнение идёт в жопу. И оно в самом деле шло в жопу, как и совесть Тодороки, потому что ему точно так же, как и Катсуки, большую часть времени хотелось только одного. Уйти из класса с разницей в полминуты, найтись на ближайшей лестничной площадке, ухватиться за его руку так, словно от этого зависит твоя жизнь, начать нервно смеяться от азарта и страха, позволить утянуть себя куда угодно, лишь бы как можно дальше от людей, и потом с диким голодом кусаться губами и задирать ноги, прижиматься к нему как можно сильнее и терять рассудок от бесконечных горячих прикосновений. И Тодороки как-то очень быстро научился не париться насчёт того, с какой целью используются помещения Академии, в которую он пришёл для того, чтобы забыть о чувствах и полностью посвятить себя профессии. Научился быть дураком, каким ему положено быть. А как вообще возможно им не стать, когда любимый человек дарит тебе на день рождения плюшевого единорога по имени Поллюциус?

***

Боже, как же приятно чувствовать на себе взгляд Катсуки. Вообще любое внимание со стороны Катсуки – лучшее, что Тодороки когда-либо чувствовал в своей жизни. Будь то невинное касание со спины, почти что под ремнём брюк, или хриплый шёпот прямо в ухо за секунду до начала очередного лучшего секса в жизни. Но самым приятным было именно то, что никакого телесного контакта не подразумевало, но невыносимо приятно кололо куда-то даже глубже, чем в душу, - взгляды. Когда Тодороки краем глаза замечал, он не спешил поворачиваться, мучая и себя, и Бакуго, но когда всё же позволял себе обратить ответное внимание, то едва не взлетал от того, как глядел на него этот парень. Иногда он буквально пожирал глазами, недвусмысленно намекая на то, что они давно не сбегали на крышу. Иногда не скрывал любви, и глаза его так счастливо блестели, что Тодороки хотелось забить даже на присутствие учителя и зацеловать его лицо. Тодороки часто болтал с Мидорией, что провоцировало взгляды в разы более частые и выразительные. И взгляды эти уверенно игнорировались. Потому что не происходит ничего плохого – они с Деку друзья, и друзья хорошие, а отношения с Катсуки не подразумевают то, что Тодороки обязан общаться только с Катсуки. Короче говоря, безосновательная злость его парня не может и не должна вызывать ничего, кроме раздражения. Или, в данном случае, своеобразного удовольствия, как от очень острой еды. Тодороки не переставал ощущать этот нетерпеливый, выжидающий взгляд огненных глаз. Бакуго хотел, требовал, чтобы Шото обратил на его недовольство внимание. Чтобы спровоцировал его на конфликт и дал выговориться, наорать, запретить. Он только этого и ждёт. Тодороки плевать хотел на эти ожидания. Для него ревность была главным доказательством, что он нужен Бакуго, всё ещё нужен. После занятий Катсуки отправился на дополнительную тренировку, и Тодороки добирался до общежития снова в компании Мидории. За весь день и последующий вечер – ни одного сообщения от Бакуго. Такое бывало постоянно, но теперешнее положение дел добавляло ситуации лёгкого напряга. Тодороки доделал домашнюю работу, принял душ и разобрал постель, а от Катсуки по-прежнему ни слова. Они не виделись почти двое суток, и негласно предполагалось, что Бакуго сегодня зайдёт. Ладно, это начало по-настоящему нервировать, но Тодороки посчитал причиной такого поведения своего парня элементарную обиду, от которых Катсуки отходил за пару часов, и не стал заморачиваться и вынуждать Бакуго видеться, раз тот не хотел. Для личного спокойствия отослав короткое «Спокойной ночи», Шото отправился спать. - О, Каччан, - обозначил Изуку, поглядев за спину Тодороки. Шото обернулся – чуть более сутулый, чем обычно, с привычным убийственным взглядом, Катсуки шагал по направлению к ним, но не глядел в их сторону. Живой и здоровый, самый обычный Катсуки. Тодороки вздохнул – оказывается, он сильно соскучился по нему, – и направился навстречу. - Промежуточный итог перенесли на эту неделю, ты знал об… Толчок в плечо, от неожиданности очень болезненный – и Бакуго молча прошагал мимо, так быстро, что Шото не успел ни обернуться в его сторону, ни даже закрыть рот, в котором навсегда застряли несказанные слова. Только спустя несколько секунд отупения Тодороки вспомнил, что нужно сделать вдох. Настала очередь Шото быть сталкером. Он глядел на Катсуки чуть ли не каждые пять секунд, надеясь перехватить его взгляд или хоть как-то обозначить, что он здесь, готов слушать. Но точно так же, как требовательно смотреть, Катсуки, оказывается, умел и игнорировать. Он был по-настоящему разозлён, и у Шото оставалось всё меньше сил на то, чтобы оправдывать себя и пытаться на него злиться. Он смертельно боялся начать с ним разговор, но понимал, что не выдержит, если не сдвинет эту ситуацию с мёртвой точки. Спускаясь вечером на ужин, Тодороки гадал, как лучше начать – прикинуться дураком и спросить, в чём дело, чтобы сразу взбесить Катсуки и дать ему проораться, или наоборот извиниться и всё разъяснить. А что разъяснять? Это даже в голове произносить страшно – настолько жестоко оно звучит в словах. Тодороки даже себе не готов признаться в том, что натворил. Он застал Катсуки жарящим овощи. Глаза сосредоточены, а руки профессионально нарезали морковь на доске, пока рядом журчало масло в сковороде, а в другой посудине дожидалась сваренная соба. Бакуго узнал, что это любимое блюдо Тодороки, когда они впервые вместе выбрались в город, будучи ещё друзьями. Примерно с тех пор Катсуки стал делать собу для них обоих, добавляя в свою порцию острый соус. И примерно с тех пор Тодороки понял, что больше не хочет расставаться с Катсуки. Бакуго не обернулся на вошедшего Шото, сказал только: - Минут через десять будет готово. - Тебе помочь? – робко спросил Тодороки, заранее зная ответ. - Нет. Лёгкое движение рукой – нарезанная морковь отправилась на шипящую сковородку в компанию к чесноку. На доске возник перец. - Катсуки, я, - выдавил Тодороки, чтобы хоть как-то начать, - я не знаю, захочешь ли ты меня вообще слушать, но, пожалуйста... - Шото, - тихо остановил его Катсуки. В его голосе слышалась такая безнадёжная усталость, что стало тошно. – Мне настолько насрать на то, что ты сейчас скажешь, вот ей-богу. Он резал аккуратно, но быстро – один перец истончился за несколько секунд, на очереди был следующий. - Я и без лишнего пиздежа знаю, - продолжил он, - что вы с Деку подружки, что меня не должно никаким образом ебать, о чем вы говорите и сколько времени вместе проводите, что ревновать никакого сраного повода нет… Нож неприятно звякнул о столешницу. - …но, вот же прикол, Шото, это никак не изменит того, что мне очень, ну вот ОЧЕНЬ херово видеть вас вместе! Катсуки сжал в кулак правую руку, зажимая ползущую по пальцам струйку крови, и наконец посмотрел на Тодороки почерневшими глазами. Перекошенный рот его дрожал. - И будет херово, каждый раз, каждый чёртов день до тех пор, пока я не сдохну, и ни одно убеждение на этот факт не повлияет, - он поглядел еще несколько секунд, потом снова вернулся к готовке. – Можешь считать меня тупым мудаком, жаловаться, хоть валить от меня нахуй, я по-другому не могу. Катсуки высыпал перец к остальным овощам и тщательно всё перемешал. Шото увидел, как в еду упала капля крови. У него перестали видеть глаза, тяжесть в горле провалилась куда-то ниже и стала тянуть за живот адской тоской. «Чувак, ты чего, разбил Бакугану сердце?» - в шутку спросил у него сегодня Киришима. Бакуго тяжело облокотился на столешницу. - И только попробуй начать сейчас извиняться, Двумордый, я тебе нос сломаю, - пригрозил он уже своим, каччановским голосом, и Тодороки очень захотелось, чтобы он в самом деле это сделал. Моргнув и сумев преодолеть порыв разреветься, Шото, не говоря ни слова, аккуратно взялся пальцами за сжатую в кулак руку Каччана. Она на ощупь была податливой, обессилевшей и мягкой – вопреки всему, что можно предположить о Бакуго, он был мягче всех людей на планете, во всех смыслах. Тодороки притянул ладонь к себе и медленно раскрыл, боясь взглянуть Катсуки в лицо. Неглубокий, но сильно кровоточащий порез пересекал подушечку указательного пальца. Катсуки мастерски управляется с ножом, он скорее обожжётся собственным взрывом, чем позволит себе такого рода косяк во время готовки. Держа смуглую ладонь обеими руками, Тодороки аккуратно обхватил губами раненый палец. Провёл языком по ранке и совсем чуть-чуть присосался, вытягивая из неё остатки крови. За секунду до того, как выпустить палец изо рта, Шото всё-таки посмотрел Катсуки в лицо. И его алеющие щёки и затуманенный взгляд словно взорвали внутри Тодороки пузырь с нежностью. Он достал из заднего кармана широкий пластырь и заклеил ранку, потом не удержался и поцеловал прямо в середину смертельно опасной ладони. - Я достану тарелки, - сказал он и отошёл к шкафчикам. Катсуки смотрел на него еще секунду, а затем, полный смущения и до одури влюблённый, потратил все оставшиеся душевные силы на то, чтобы не начать улыбаться во весь рот.

***

Пьяный Киришима превращался в оратора. Видимо, когда он напивался, то его волосы превращались в астральный приёмник, который ловил знания всей Вселенной, и парень считал своим долгом этими знаниями поделиться. Говорил он много, громко, и никто и ничто на этом свете не могло его проповедь заткнуть. Пьяный Изуку становился гением свободного танца, и то, что движения его больше походили на конвульсии паралитика, парня совершенно не волновало. Около двадцати минут он устраивал свой уникальный перформанс, затем либо бежал к унитазу, либо валился на ближайший диван и засыпал до конца тусовки. Пьяная Урарака очень старательно делала вид, что она не пьяная. Сидела тихонько на уголке дивана, иногда хихикала над шутками Киришимы, понемногу отпивала из своего стакана и держала спину по-аристократически прямо, хотя глаза уже давно глядели в разные стороны. Пьяная Джиро была непривычно злой. Её темой было капать Каминари на мозги и петь с ним дуэтом классический шансон с радио. Иногда они начинали спорить, и дело доходило до взаимных истеричных обвинений во всех грехах, словно у старой женатой парочки. А потом оба куда-то пропадали до утра. Пьяная Яомомо начинала плакать и жаловаться на одиночество, на свою золотую клетку, в которой она была всю жизнь, на распланированную и совсем не свою жизнь, которая была определена ее родителями. Говорила она так красиво и выразительно, что рыдать хотелось всем. Пьяный Тодороки, напротив, был веселее, чем когда-либо в своей жизни, и этим буквально предавал свой бездушный образ, которого он придерживался сто процентов времени. Он улыбался так нежно, двигался так женственно и смеялся так сильно, что всем было стыдно даже глядеть в его сторону – настолько рвался шаблон. В честь успешной пересдачи экзамена на временную лицензию одной счастливой парочкой класс А собрался на традиционную попойку в комнате отдыха, и Бакуго с Тодороки приняли в ней участие скорее оттого, что у них не было выбора – праздник организовался специально для них. В какой-то момент, когда Катсуки понял, что его смертельная усталость слишком контрастирует с окружающей счастливой атмосферой, он даже не стал доигрывать в «Я никогда не» и вышел на улицу. Тодороки расфокусированным зрением заметил, как за стеклянной дверью фигура в чёрной майке аккуратно, насколько позволяла пьяная голова, присаживается на ступеньки. Ведомый пока непонятным чувством, Шото поднялся с кресла и тихо, чтобы никто не стал спрашивать, пошёл к нему. - Ты чего? – спросил Катсуки, когда он уселся рядом. - Просто сел, - Тодороки поглядел на него, положив голову на руки, и не выдержал, начал улыбаться – Катсуки с красными щеками был очень милым. Так они и зависли, молча рассматривая лица друг друга. Умиление Тодороки начало перерастать во что-то настолько глубокое и сильное, что никогда трезвым не почувствовать, а Катсуки просто наслаждался присутствием парня рядом. Все мысли улетели из его головы, только Тодороки в ней и остался. Как-то всегда становилось с ним тепло. И молчать с ним было тепло. Шото вздохнул и поднялся. Он не очень контролировал своё передвижение, потому с большим трудом сделал два шага и присел напротив Катсуки. Алкоголь делал Бакуго ласковее щенка корги и добрее, чем Мидория, потому Тодороки знал, что он ничего не сделает, - точно так же, как знал, что Катсуки хочет этой близости не меньше, - и обнял его лицо ладошками. Катсуки с усталым вызовом посмотрел на него. С вызовом и ещё, кажется, с отчаянным желанием. - Ты такое чудо, - засмеялся Тодороки и погладил большими пальцами скулы. – Как себя чувствуешь? Бакуго в ответ провёл носом по его ладони. - Не надо, - произнёс он без капли злости, - сам же знаешь: если начну болтать, не остановлюсь. - Так болтай, Катсуки, - нежный чмок в кончик носа, - болтай, пока голос не пропадёт, - ещё один в уголок губ. И ещё – между бровей, в самое болезненное место. Разомлевший Бакуго шутливо клацнул зубами перед носом Шото, на что тот с почти озорным смехом показал язык. Он уже не сидел, а почти лежал на руках Катсуки, когда они наконец поцеловались, медленно и жадно, и обоим было вкусно, и у обоих кружилась голова, и губы ощущались как цветы - лёгкими и нежными. Посреди ночи они сидели на холодных ступенях, сцепившиеся, и вокруг них росло что-то нематериальное, но чрезвычайно важное, что делало их самыми больными и одновременно самыми живыми в этом мире.