Северные сновидения

Когда посреди ночи раздаётся звонок, Норвегия мысленно обещает наслать на полуночника выводок троллей, но всё же поднимает трубку. – Братик, ты можешь приехать? – голос Исландии звучит настолько глухо, что узнать его удаётся с большим трудом. Отчего-то с ним всегда не слишком хорошая связь, а сейчас из-за треска помех и вовсе разобрать отдельные слова едва ли не сложнее, чем средневековую сагу. Ису хорошо, у него язык с девятого века почти не изменился, ему расшифровывать не надо… Норвегия несколько секунд растерянно смотрит на трубку, а затем выпутывается из одеяла и быстро начинает собираться. – Кому там так приспичило? – Дания отчаянно зевает. Странно, что проснулся, обычно у него хоть над ухом из пушки стреляй – не добудишься. – Ис, – Норвегия застёгивает ремень и нервно одёргивает рубашку. – Просит приехать. – Э? С ним что-то стряслось? – Дания даже от подушки отлипает. На заспанной физиономии проклёвывается что-то вроде беспокойства. – Это я и собираюсь выяснить, – отвечает голос Норвегии из ванной. Через пару секунд в дверях появляется уже причёсанная голова. – Я воспользуюсь твоим Smyril Line? – Да без проблем, – Дания рассеянно кивает. – Как раз на утренний паром успеваешь. Надеюсь, с Исом ничего серьёзного. – Спасибо, – невнятно отзывается Норвегия. В зубах заколка, в руках ботинки, тут не до дикции. – Слушай, на обратном пути заглянешь к Фарерам? – уже у выхода догоняет его окрик Дании. – Я у него с полвека не был, даже стыдно… Норвегия кивает и закрывает за собой дверь. На обратном пути – хоть к Хель на чашку кофе, а сейчас – к брату. Добираться до него – сплошное мучение. По воздуху было бы быстрее, но рейсы опять отменены из-за очередного буйства природы. Если трясти начнёт – проблем вовсе не оберёшься... Едва ли не главный недостаток островных государств – никак к ним не подберёшься, если вдруг что. А у братишки это "вдруг" случается пугающе часто. Благо, хоть с Японией сотрудничает, общие проблемы, общие решения. Всяко спокойнее – Ис ведь ещё совсем ребёнок, чтобы он там о себе ни думал. И всё-таки, как же далеко он живёт. Один. Норвегия недовольно морщится от пронизывающего ветра, пахнущего гарью, а может, не только от ветра. Что там говорил Дэн, полвека не виделся с Фарерами? Ну так он парень самостоятельный, ему от «старшего брата» ничего не надо, разве что если вдруг соберётся воевать – нужно будет согласовать планы. Исландии, правда, от Норвегии тоже ничего не надо… По крайней мере, он так утверждает. Но всё же родная кровь, хоть на людях и ворчит по этому поводу. Смешной… Норвегия зябко передёргивает плечами. На воде холод переносится тяжелее, чем на суше. Правда, сейчас и на твёрдой земле приходится одеваться намного теплее, чем обычно. Где же оно, это обещанное глобальное потепление? Да ещё и пепел с неба сыплется… Родной остров брата видно издалека, даже сейчас, когда в сизом утреннем небе над ним нависает плотное серое облако. Сиротливое зрелище. Удручающее. Одинокое. Ис говорит, что привык к одиночеству и тактично называет его то уединением, то обособленностью. Как же... К такому не привыкают, с таким разве что смиряются. Ис не может, хоть и старательно делает вид, что прекрасно со всем справляется. Не хочет доставлять лишние хлопоты. Паффин вышагивает у порога с очень важным видом, и с первых же секунд начинает действовать Норвегии на нервы. Наглым прищуром, высокомерием, просто самим фактом своего существования. – Спёкся, – снисходительно сообщает Паффин. – Третий день пластом лежит. Хотелось бы сбросить пальто на вредную птицу, чтобы немного придавить, но воспитание и врождённая аккуратность не позволяют. – Помолчи, пока на жаркое не пустил, – огрызается Норвегия. – С можжевельником. И что только братишка нашёл в этом тупике? Нет, как деликатес, конечно, хорош, но явно не как питомец. Характер не тот. – А что сразу я? – паршивец ещё и обидчив, как зелигена, даром что толку от него никакого – сплошная головная боль. – Как вулканы разбуянились – он сразу слёг. Да он всегда так, ты ж его брательник – не знал, что ли? Всегда так. Норвегия с трудом сдерживает порыв свернуть наглецу шею, а заодно и себе отвесить оплеуху. Знал, конечно. Чего уж, все они такие – когда трясло Шпицберген, Норвегия лежал в бреду, даром что Свальбард практически не заселён и обошлось без жертв. Да что там, даже Дания во время своих наводнений ходит, как в воду опущенный, а ведь это Дания – он и перед Рагнарёком разве что на похмелье пожалуется. Знал – и хоть бы позвонил, когда появились первые известия о происходящем. Хоть бы подумал. Привык, что Исландия ни о чем не просит и ни на что не жалуется. К хорошему вообще быстро привыкают. – Ис? – дверь в комнату не заперта, не то что бы приглашая, но и не запрещая зайти. – Ис, я вхожу, – Норвегия не очень-то вовремя ловит себя на мысли, что не знает, что сказать. С Исландией бывает непросто общаться. Если по совести, зачастую разговаривать с ним – что читать старинную книгу. Века эдак десятого. – Братик, – Исландия с видимым усилием приподымается на локтях, – ты правда приехал… – Конечно, родной, – Норвегия садится на край кровати и легонько проводит ладонью по взлохмаченным светлым волосам. Выглядит младший брат неважно, а если по совести – ужасно, долгая лихорадка никому не идёт на пользу. – Отправился первым же паромом. – Прости, что поднял посреди ночи, – Исландия виновато опускает глаза – лицо мелово-бледное, на высоких скулах горят рваные алые пятна. И голос, голос… Больше похож на шуршание травы, сверчки – и те громче стрекочут. – Ляг спокойно… Почему ты сразу мне не сообщил? – он ещё и извиняется. Норвегия заталкивает подальше желание прочитать брату нотации – не то время, не та ситуация. – Тогда я не думал, что всё будет серьёзно, – голубые глаза смотрят куда-то сквозь него. Всё с тобой ясно, мальчик, правды мы от тебя не услышим. – И дождался, когда дальше тянуть будет уже некуда, – Норвегия хмурит тонкие брови. Не то чтобы от него мог быть толк, даже если бы он приехал раньше, но все-таки… Против природы не попрёшь, но хоть чем-то помочь он бы сумел. Хотя бы обеспечить уход за непутёвым братцем, который всегда переносил болезни очень тяжело. – Ты всегда занят, – Исландия отводит взгляд. – Если честно, я не думал, что ты действительно сможешь приехать. Норвегия умело игнорирует болезненное ноющее чувство, кольцами сворачивающееся в груди. – Не говори так. На тебя у меня всегда найдётся время, понимаешь? – Понимаю, – Исландия смотрит на него с непонятной тоской. – Извини. – Не за что тебе извиняться, глупый. – Норвегия тихо вздыхает и треплет брата по волосам. Исландия забавно жмурит правый глаз. – Я постараюсь навещать тебя чаще. – Обещаешь? Норвегия делает вид, что серьёзно задумался – в детстве всегда так делал, прежде чем ответить на такие вопросы. В последние несколько веков эта повадка прижилась ещё сильнее, но уже в общении с Данией, давая тому время и возможность почувствовать себя круглым идиотом. Исландию же это всегда смешило, и даже сейчас он невольно улыбается. – Обещаю, родной. Это все до боли напоминает детство. И перебранки с Паффином, и редко заканчивающиеся успехом попытки едва ли не с ложки накормить захворавшего младшего, и снова перебранки… – Домохозяйки, – комментирует тупик, наблюдая за снующим по дому Норвегией и ходящим за ним по пятам ниссе. Норвегия демонстративно игнорирует наглеца. Исландия спит – жар слишком выматывает его, поэтому не нужно шуметь… От сквозняка со стола с тихим шорохом падает что-то мягкое. Норвегия с некоторым удивлением поднимает моток шерстяных ниток. – Позавчера, когда только слёг, весь день вязал, – Паффин насмешливо щелкает клювом и указывает на плетёную корзину. В ней действительно обнаруживаются спицы и почти законченный темно-синий свитер с бело-красным крестом. Есть у брата такая милая привычка, порождённая необходимостью – с таким-то климатом тёплыми вещами не напасёшься. Норвегия помнит, как ещё в относительно раннем детстве Исландия мог целые вечера проводить в обществе спиц или крючка – и не безрезультатно, кстати говоря. Дания частенько подтрунивал над ним, пока не схлопотал спицей в ногу и не был придушен шерстяной нитью – Норвегия долго пытался успокоить этих двух неразумных разновозрастных детей. А как-то на день рождения Ис подарил ему перчатки и шарф цветов его, Норвегии, флага. – Я тебя на спице вместо вертела зажарю, – обещает Норвегия, отвлёкшись от воспоминаний. – А потом будешь петли набирать, – парирует Паффин. Откуда он достал лакричную рыбку? – В Гейзере сварю. – Да что ты о еде заладил, не кормят тебя, что ли? – Я сам кормлюсь. Но так от тебя хоть толк будет, – Норвегия умеет быть очень убедительным, и Паффин чует, что запахло жареным. Жареным тупиком. – Ис расстроится, – паршивец пускает в ход главный козырь. Норвегия на пару секунд задумывается. – Я подарю ему белку. Рыжую и пушистую. Тоже с бантом. В углу ехидно хихикает ниссе, и Паффин предпочитает умолкнуть, чтобы не лишиться хвоста – домовик очень привязан к Норвегии, ещё возьмётся удружить… Несколько дней пролетают незаметно – природа постепенно перестаёт заявлять свои права и Исландия понемногу оживает. Его все ещё лихорадит, но теперь он, по крайней мере, встаёт с постели и не падает без сил уже пару минут спустя. Во время приступов Норвегия сидит рядом и держит его за руку, и, кажется, справляться с болью становится легче. По вечерам они с братом подолгу сидят на террасе, беседуя обо всём и ни о чём, а иногда Норвегия рассказывает старые саги и сказки – брат действительно хороший рассказчик, его можно слушать бесконечно, и картины древних сражений становятся перед глазами так явно… И до чего же здорово вот так сидеть рядом, положив голову брату на плечо, ни о чём не думая. – Я скоро возвращаюсь, – говорит Норвегия, и Исландия вздрагивает, словно от удара. Конечно, так и должно быть, но как же быстро пролетели дни… – Не грусти, – узкая ладонь зарывается в светлые волосы, превращая их в форменное воронье гнездо. – Я же обещал, что буду тебя навещать. Но всё-таки звони мне, я ведь волнуюсь. Исландия прижимается щекой к его ладони. От брата, как в детстве, уютно пахнет молоком и выпечкой, и руки у него тёплые… От воспоминаний, далёких и таких не по северному тёплых, предательски щиплет глаза. Хорошо, что невольные слезы можно списать на сильный жар. – Знаешь, я даже рад, что так случилось, – уголки губ подрагивают в подобие улыбки, горькой, как нежно любимый братом кофе. Норвегия недоуменно склоняет голову к плечу. Исландия улыбается? До чего же редкое зрелище, жаль, под рукой нет фотокамеры. – Ис… – Нет худа без добра, правда? – Исландия издаёт тихий смешок. – Если бы не это, я бы тебя ещё долго не увидел. – Не говори так, – ворчит Норвегия, хотя прекрасно понимает, что братишка прав. Забыть о родных, обидеть их своим невниманием так просто – на то они и родные, простят. – Но ведь это правда, – в чуть затуманенных лихорадкой глазах мелькает горечь. – У тебя своя жизнь, я понимаю, просто… Он действительно понимает. И то, что без малого полтысячелетия истории, часть которой Дэн, шутя, называет «триста лет в браке», нельзя вычеркнуть из памяти. И то, что Кильский Договор Норвегия ему так и не простил. Наверное, понимает даже то, что Дания, по сути, неплохой парень, хоть и со своей придурью, просто… -…просто я очень скучаю по тебе, братик, – бормочет Исландия, уткнувшись лицом ему в грудь. Норвегия обнимает его – неловко, скованно. Исландия слушает неровные удары сердца – то мчится куда-то, то запинается – и знает, что его сердце бьётся так же. Норвегия что-то говорит – кажется, успокаивает, кажется, Исландия даже пытается слушать, но смысл слов ускользает талой водой сквозь пальцы. Они оба это понимают. – Побудь со мной ещё немного, – просит Исландия, старательно пряча взгляд. Норвегия молчит. Норвегия помнит – в детстве Ис часто плакал. Нет, характер у него был шёлковый, истерик на ровном месте не закатывал, но когда ребёнку больно или плохо – он плачет, и успокоить его можно далеко не всегда. Ведь если лихорадит экономику – есть средства чтобы понизить инфляцию и стабилизировать курс валюты, если уж совсем ничего не помогает – даже интервенция, хоть она и запрещена из-за побочных эффектов… Оказание братской интернациональной помощи, в конце концов! Когда Ис ещё в девяностых подцепил голландскую болезнь, ему пришлось прививать диверсификацию экономики, чтобы не зачах. С экономикой сладить можно, что ни говори. А что делать, если против тебя ополчается сама природа? Тем более так… Головной болью не отделаешься, никакие сели и паводки не идут в сравнение с пламенем Сурта. Тут и лёд заплачет, и обладай ты хоть сильнейшей экономикой мира – ничем не сможешь помочь. Разве что поддержать по мере сил. – Братик? – Исландия неловко тянет его за рукав. – Ты меня слышишь? – Слышу, родной, – Норвегия через силу улыбается и невесомо касается губами взъерошенной макушки. – Ни о чём не беспокойся. Где-то вдалеке глухо гудит земля и по лицу Исландии пробегает тень. Он тихо шипит сквозь плотно сжатые зубы и крепче прижимается к брату, почти неосознанно ища поддержки. Норвегия успокаивающе гладит его по спине. Исландия затихает, до крови кусая губы. По-хорошему ему стоило бы сейчас поспать, хотя бы чтобы не мучиться. С другой стороны, в одиночку он переносит приступы куда тяжелее. Дилемма… В сизом небе то и дело появляются алые сполохи. Северное сияние выглядит иначе, да его здесь сейчас и не увидеть – из-за пепла. Интересно, если приравнять падающий с неба пепел к осадкам, то во сколько же раз его количество за последнюю неделю превысила годовую норму? Норвегия отмахивается от бредовых мыслей. К чему сейчас этот серый снег? – Спи, родной, я буду рядом, – шепчет Норвегия, отводя со лба брата волосы. В голубых с поволокой глазах мешаются боль и благодарность. До чего же он вымотан... На террасе шуршит ниссе и, кажется, пытается скандалить Паффин, где-то на юго-востоке отголосками недавней истерики бушует огнедышащая гора, а здесь… Исландия дремлет, положив голову брату на колени, и сжимает край его рукава – будучи совсем ещё ребёнком, он тоже цеплялся за его одежду, чтобы не потеряться – хватка крепкая, так просто не разожмёшь. Да Норвегия и не порывается, только рассеянно перебирает мягкие светлые пряди. Когда он всё же поднимается – осторожно, чтобы не разбудить – за окном уже глухая ночь. Какое же счастье просыпаться не от очередного приступа, и даже не потому, что будильник навязчиво напоминает о сотне требующих немедленного решения проблем, а просто потому, что выспался. Пару минут Исландия даже позволяет себе поваляться на диване, на котором вчера уснул, наслаждаясь тишиной мирного утра. Тишиной? Исландия прислушивается. В последние дни каждое утро сопровождается глухими перебранками брата с Паффином, и то, что сейчас не слышно ни звука… – Братик? – крик отражается от стен эхом. Комната за комнатой – пусто. – Норе! – ниссе удивлённо смотрит на расшумевшегося с утра пораньше хозяина поверх порхающих спиц – старик явно перестарался, в его носок уже можно сложить содержимое трёх шкафов. – Норе! – сердце спотыкается. Не мог же он уехать так… – Норе?.. – Доброе утро, родной, – Норвегия появляется в дверях, вытряхивая пепел из кажущихся седыми волос. Сердце в последний раз спотыкается – и срывается в галоп. Исландия едва не сбивает брата с ног, а затем ещё и едва ли не душит в слишком уж крепких, пожалуй, объятиях. – Ис, что с тобой? – Норвегия удивлённо обнимает его в ответ. – Приснился дурной сон? Исландия только мотает головой. Вот ведь дурак, всполошился, как ребёнок… Брат ведь обещал – и не солгал, брат никогда не лжёт. Внезапно заигравшая над ухом мелодия действует сродни стакану холодной воды за шиворот. Знакомая мелодия, её долго всюду крутили… – Подожди минутку, – Норвегия немного отстраняется и выуживает из кармана телефон. На экране мерцает осоловелая с перепоя физиономия, узнать в которой Данию удаётся не сразу. Интересно, видел ли абонент это фото? – Слушаю, – Норвегия задумчиво покачивает головой, благоразумно держа телефон едва ли не в полуметре от уха. Трубка надрывается голосом Дании, которому тоскливо, скучно, и разбитое сердце грозит не выдержать. Когда бедолага затихает, Норвегия советует ему не тосковать, сходить в кино и записаться к кардиологу. Кажется, трубка обижается и начинает забывать слова – по крайней мере, краткий монолог «Да ты… Да я… А я… А что я?» свидетельствует именно об этом. Норвегия смеётся, чем приводит и Исландию, и Данию в состояние шока. Смеющийся Норвегия – это ведь почти что вестник Рагнарёка. – Без обид, Дэн, – добавляет он, поймав растерянный взгляд брата. – Я ещё немного задержусь. Трубка тяжело вздыхает и просит передать ему, Исландии, привет и наставление быть хорошим мальчиком и не доставлять брату хлопот. Норвегия обещает обязательно все передать и прощается, явно не намереваясь выслушивать наставления ещё и в свой адрес. – Родной, у тебя такое лицо, будто ты Фенрира увидел, – Норвегия опускается на корточки и заглядывает брату в глаза – ещё один привет из детства. Исландия молчит – происходящее кажется ему странным сном. Очень странным, но как же хочется, чтобы он не кончался… – Я собирался печь крумкаке. Одобряешь? – в неистово-синих с поволокой глазах пляшут искорки смеха. Исландия находит в себе силы, чтобы кивнуть. Норвегия поднимается в полный рост и берет брата за руку: – Значит, поможешь. Идём, я где-то второй фартук видел… Торопясь следом, Исландия смотрит на сцепленные руки, как на восьмое чудо света, и ему кажется, что время вернулось на тысячу лет назад, когда брат всегда был рядом, когда он был для младшего целым миром, когда хоть Ёрмунганд мог подняться из вод морских – ничего бы не изменилось. Пока сцеплены руки… – Родной, ты ещё не проснулся? – Норвегия оглядывается на него, чуть склонив голову к плечу. – Не знаю, – Исландия трясёт головой, убирая упавшую на глаза чёлку, и улыбается брату. – Но если это сон, то он мне очень нравится.