Падай, потому что я попросил

— Чего ты не со всеми? Ацуши косится на внезапно показавшего себя человека. Чуя давно за ним наблюдает. Стоит и ждёт ответа. Ацуши отворачивается, бездумно, чуть хмуро смотря на город. — Вас могут не слишком радужно принять, если увидят, Накахара-сан. Совсем легкая улыбка, чуть ироничная, и по привычке поправленная шляпа. — Они ничего не сделают без тебя, главного виновника торжества. А ты же ведь не позволишь им меня прогнать? Тишина. Не подтверждение и не уверение в обратном. Только безмолвное наблюдение вперёд, чуть… тоскующее?.. скучающее?.. задумчивое настроение? Что ж, ему позволительно. В День Рождения всегда наступает момент, когда становится грустно и тоскливо. Чуть пустующее внутри ощущение приходит к каждому в этот день, и Чуя понимает Ацуши. Подходит к краю крыши, ничем не огороженной, и становится на расстоянии от него. Протянув руку, не дотянешься, а сделаешь шажок или два в его сторону — вполне возможно. В День Рождения имениннику нужно давать время на себя, на свои мысли и раздумья, оставить наедине с собой.       Да… Да, конечно, это нужно сделать. Просто… Чуя совсем немного постоит рядом, хорошо? Просто немного побудет вместе с Ацуши, а потом оставит в покое на сегодня. Не мог же оставить совсем-совсем его без внимания? Правильно, не мог. — Накахара-сан. — Ай? Короткое молчание. Тепло даже от такого разговора, даже от такого формального, отдаленного. Накахара поворачивает голову в сторону Ацуши и терпеливо ждёт вопрос или просьбу, или мыслей, не дающих покоя. Юноша не смотрит на него. Смотрит вниз, на окна первых этажей соседнего дома, естественно не видя в них ничего интересного. Ничего не видя перед собой, терзаемый какой-то мыслью, какой-то неразгаданной им загадкой, знанием. Внезапный сигнал автомобиля взволнованного где-то вдалеке водителя. — Что такое любовь? Расплывчатые огни в ночной тьме большого города. Внизу пролетают машины, а сердце бьётся как заведенное. — …любовь? Наконец Ацуши поворачивает к нему голову. Его взгляд серьёзен, он хочет знать ответ именно на этот вопрос. Честно, внутри всё вверх тормашками переворачивается от взгляда глаза в глаза. — Почему ты хочешь знать это? — Я должен это знать, разве нет? Мне уже девятнадцать, но я этого не понимаю. То есть… — поджал губы и отвёл взгляд, снова отворачиваясь. Смятение в едва заметной складке между бровей, в прикрытых глазах и чуть приподнятых плечах. — Я не понимаю… — Не понимаешь, что есть любовь? — …да. Наверное, да. Вы… сможете объяснить? Я… спрашивал у них, все отвечали по-разному. Мне кажется, они тоже не знают, что это… — Конечно не знают, — чуть усмехается, фыркая и склоняя голову. — Посвящая свою жизнь защите людей, они не подумают о своих чувствах или радостях- —…я бы так не сказал, — тихо выразил своё сомнение, пробубнив в согнутую внутреннюю сторону локтя. — Что? — переспросил Чуя, действительно не раслышав его. — Н-нет, ничего. Накахара-сан, а… Вы сможете ответить? Дыхание сбивается. Проклятье, одними словами до остановки сердца довести можно. — По-своему… — неосознанно улыбается, — но смогу. Для начала… будет ли тебе сложно подняться? Ацуши удивлен, но почти сразу кивает и покорно, не спеша, поднимается на ноги. В ожидании глядит на него, Чую, что осторожно подходит сзади. Совсем немного хмурится, серьёзнеет — открывать спину, подставлять под потенциальный удар опасно. Но… что же будет? Он ведь не сделает ничего подобного — не время и не место, не обстоятельство и не ситуация, в самом деле… Или?.. — Расслабься. Прекрати думать о чём-либо, ты прокусишь себе губу. Чуть пристыженный, юноша досадливо хмурится и по-глупому отворачивается вперед. Совершенно теряя из поля зрения. — Тихо, спокойно. Я не сделаю почти ничего, лишь объясню. — А словами? Чуя тихо смеется и опускает голову. — Одними словами не объяснить… Знаешь, это, всё же, для каждого своё. У людей порой совершенно разные ценности, согласись? Слабый кивок. Ацуши внимательно слушает, косясь в угол и чуть повернув голову в сторону. — Любовь и личные ценности человека неразрывно связаны. То есть… люди находят друг друга и, чтобы понять свои чувства, обращаются к самому важному, что они приобрели в своей жизни. Это, наверное, непонятно, — вновь смеется, — но ты же сам спросил у меня, как я думаю, что это такое. — И я всё ещё Вас слушаю. Я хочу понять и услышать Вас, иначе бы не спросил, — серьёзно, но негромко заверил Ацуши. Чуя прерывисто выдыхает, с благодатью думая об усилившимся ветре. В самом деле, как так можно… — Важным для людей является доверие… Ты понимаешь, о чём я? Как суетливы машины там, внизу. — Понимаю. — Закрой глаза. Дрогнули только расслабившиеся пальцы, не вздымается более выпрямленная спина. Что? Не слышно более ничего позади, но Чуя всё ещё спокойно стоит и не шевелится. Ничего не делает. Объясняет на словах, говорит, просит лишь сделать что-то. Он не принуждает и не требует. Ацуши может отказаться. Накахара едва слышно поддаётся вперед, тянется на носках, выглядывая из-за плеча и сердце волнительно будто запевает: подрагивающие веки с длинными ресницами неуверенно, некрепко, но послушно и будто упрямо закрыты. Ацуши послушался его и закрыл глаза. Тихий стук ботинок. — Доверие завоёвывают. Доверие заслуживают. Над доверием работают кропотливо и усердно. Доверяя друг другу, люди осознают свою уверенность в другом человеке. В его поступках, в его действиях, в его… чувствах. Любовь — это доверие. Ацуши взволновано вздрагивает и быстро вдыхает воздух, стоило почувствовать невероятно осторожное прикосновение к своей правой ладони. Чуя трепетно дотрагивается до его пальцев, проводит по самой поверхности перчаток на внутренней стороне, прихватывает, прижимает, почти-почти переплетает вместе. А на губах тает улыбка и прикрываются глаза печального взгляда. — Ты сможешь упасть, Ацуши? Шум дорог под ногами, гудки, сигналы. Сильный ветер, покрывающий кожу и глушащий звуки. Тонкий запах морского бриза. Контраст температур, обуревающих внутри и снаружи. — Упасть? — выдыхает одними губами. Сомневается, что его было слышно, но сказать более… не в силах. Поднимает ненавязчиво руку вверх, застывая в воздухе. Если бы было дозволено, Чуя снял бы эту перчатку и оставил поцелуй на холодных руках. — Пройти вперёд. Потерять опору под ногами и упасть вниз. — Зачем?.. зачем мне это делать? Он прикрывает глаза и тихо говорит: — Потому что я попросил. Ацуши так и не открывает глаз, даже жмурит их, приоткрывает рот, в волнении вздыхая всё чаще. Сжимает пальцы поднятой правой руки, не касаясь чужой ладони, всё ещё держащей. — Я… погибну. Как факт. Кто бы то ни было сорвавшийся с крыши прервал бы свою жизнь, закончил почти в ту же минуту, как соприкоснулся с землёй, почувствовал холод асфальта и тишину сгущающейся тьмы. Выжить невозможно. Совершенно. — Не погибнешь. — Откуда мне знать? Вы ведь… хотите моей смерти, верно? — Неверно. Ацуши вздрагивает от стали позади. Стали неосязаемой, не имеющей физического воплощения, но режущей по сердцу не хуже ножа. Пальцы, полностью закутанные в ткань перчаток, крепко смыкаются на его запястье — несдержанно, отчаянно. Они молчат. Юноша проявляет поразительную стойкость и остаётся с закрытыми глазами до сих пор. Даже когда обуревают противоречивые мысли. Даже когда чувство опасности капризно и навязчиво гложет изнутри. Даже когда страх и неуверенность ледяными своими конечностями обхватывают его тело так противно и мерзко…       Но при всём этом в груди быстро-быстро бьётся тёплое сердце. При этом чужие руки на запястьях, поразительно и неожиданно осторожные, смягчили свою хватку, успокоились и будто безмолвно поддерживали. При этом ощущение другого человека позади не несёт в себе тревогу, не несёт в себе колющее отвержение. Отчего-то Ацуши кажется, будто человек позади покорен его решению и печален. Спокоен, наверное, или так же взволнован, но гораздо тише его самого.       Отчего-то Ацуши кажется, что для него это имеет какой-то… по-настоящему особенный смысл.        Чуя раскрывает в удивлении глаза и задерживает дыхание. Ладонь соскользнула с запястья, всколыхнулся воздух между ними и…       Неужели Ацуши и вправду готов упасть? Вслепую, не чувствуя никакой опоры? Не имея ни единой причины… верить ему? Он правда?.. Чуя тихо, едва слышно и прерывисто выдыхает, когда Ацуши делает следующий шаг. Прислушиваясь, он наверняка понимает — остался последний до края. Остался последний шаг до того, как он упадёт в пучину городского шума и вечерней суеты. Последний шаг до того, как вслепую обретёт себя либо на погибель, либо… Он медлит. Видно, как подрагивает всё ещё не опущенная рука, как подрагивает само его тело.

Какие чувства ты сейчас испытываешь, мой милый?

Для чего тебе нужно моё падение? [моя погибель… ли?]

Сделай он ещё шаг и провалится. Не ощутит твёрдую поверхность под ногами, отдастся во власть беспощадной гравитации, такой пугающей. Падёт в неизвестность.

Об этой ли любви говорится? Или что же это?

Крепко-крепко сжимает руку в кулак, стискивает зубы, жмурится до слёз на ресницах и то ли с отчаянием, то ли с безрассудной решительностью вдыхает глубоко-глубоко воздух в свои лёгкие. Он же?..       

Оглушительные громкие сигналы автомобилей внизу прорезают тишину в вышине.

       Они оба вздрагивают. Ацуши распахивает в испуге глаза и с ужасом отскакивает назад, задевая позади стоящего мафиози. Чуя придерживает его за плечи, не давая опрокинуться на спину. Смотрит, как юноша держится за сердце и неспокойно дышит, широко раскрывает рот и хаотично вдыхает необходимый сейчас воздух. Ожидаемо, он дрожит. — Я не могу… Чуе кажется, будто его сердце остановилось. — Я не могу… — вновь горько выдыхает, понуро склоняя голову. — Я не смог бы… не могу… Ветер слабее, почти не дует, оставляя бурю в душах двоих людей. Даже шум машин внизу будто стих. Так специально и подло… Этого стоило ожидать.

Этого надо было ожидать.

— Вот как… Он прикрывает глаза и отворачивает голову. Да, верно. Иного решения и не могло быть. Доверие ли, то, для чего оно — этого нет. И вряд ли уже будет, вряд ли появится когда-нибудь. Надо было знать это. Надо было. Руки на плечах медленно опускаются, вовсе лишая поддержки. — Извини. Ты и не обязан был этого делать. Не для меня. Ацуши замирает, бессознательно глядя перед собой. Грудь пронзила острая едкая боль, но то лишь от догадки. Чуя прикрывает глаза и отворачивает голову. Глотает ком в горле, такой глупый. — Я не должен был портить тебе праздник… С Днём Рождения. Тигр. Он едва мог вымолвить последнее слово, сказать, обратится к тому, кому предназначалось поздравление. Почему-то по имени оказалось теперь невозможно позвать. Сейчас невозможно что-либо говорить.       Потому он немедля уходит, бесшумно покидая крышу и оставляя юношу в одиночестве…        Не может такого быть… Он не может поверить… Он не может осознать… Ацуши опадает на колени. В голове ни единой мысли, сплошной вакуум. А на сердце тянущая боль, как от потери чего-то важного.       Только… Только!.. Только он всё никак не может понять. Что же это? Что же это такое? Рычит от безысходности, сердится, сердится на себя… Что он упускает, чего не может понять?!.. Почему он смог сделать те шаги? Зачем он слушался? Почему? Почему он послушался Накахару Чую? Почти послушался, почти-почти упал? Потому что… потому что его сердце трепетало перед ним.       Не от страха вовсе, а от иного чувства. Почему он спросил про любовь именно Накахару Чую?       Потому что хотел узнать именно от него. Хотел услышать, что думает он. Понять его.

Накахара-сан согласился. Согласился объяснить, попытался объяснить, по-своему. Он не отказал ему. Накахара Чуя-сан… что с ним? Что с ним было, что с ним сейчас? Почему после его странных последних слов, после его ухода так… больно и пусто?

Ацуши задыхается и бьёт кулаками по колюче-шершавой поверхности, царапая до крови кожу. Он вслух спрашивает себя, что не так? Почему так больно? Почему кажется, будто он что-то потерял прямо сейчас, по своей невиданной глупости? Почему так кажется? Что он сделал? Что случилось?!

Почему он полюбил именно Накахару Чую?!

      

***

Крыша. Какое место может быть лучше для ночных прогулок? Никакое. Здесь темнее и тише. Здесь более одиноко. Здесь лишь бескрайнее небо, далёкая-далёкая тёмная линия горизонта. Здесь никого нет. Чуя здесь один. Пространство над головой кружит голову, и он опускает её. Терпит пару мгновений и размышляет. Топит себя в котле сожаления, отверженности и саморазрушения. Такую прекрасную и вместе с тем печальную ночь, трагичную для его сердца, совсем нет желания запивать алкоголем. Хочется забыться по-иному, по-настоящему и спокойнее. В конце концов… эта ночь ведь есть воспоминание о нём. Пространное желание не обременять момент чистейшего и искреннейшего порыва собственного сердца пеленой губительного алкоголя. Оставить это чистым. Горьким. Болезненным. Каким он является. Чуя печально улыбается пустоте, глядя под ноги. Этого нужно было ожидать.       Какой ведь идиот доверится убийце? Доверится мафиози? Доверится врагу? Никакой. Ацуши не идиот. Он и не доверился.

Я не понимаю… зачем ты попытался, дорогой. Но спасибо тебе даже за это.

Теперь Чуя знает. Теперь Чуя будет точно уверен. Ацуши ему не доверяет. И никогда не будет доверять. Несомненно… от этого больно. Остановить биение сердца, в один момент ненарочно его придавить. Чуя сильный. Он не покажет никому этого на следующий день. Но сейчас… под тёплым нежным бризом, под покровом тёмной ночи, что хранит сокровенное многих, под защитой и оградой от мира, Чуя может себе позволить всего на немного…

Ты невинен и чист, бескорыстен и добр. Не мог я ожидать, что сможешь, сам того не желая, заставить меня плакать.

Один вдох… Чуя резко оглядывается назад. Растеряно смотрит на тёмное небо, не понимая. Неспокойный стук в груди, на щеке холодеет мокрая дорожка под порывом ветра.       Опуская взгляд ниже, взирая на невысокие дома с высоты своего небоскрёба, он не видит ничего странного. Показалось?.. Наверное. Мало ли, что могло привидеться. Или не привидеться? Чуя глупо смотрит туда, вниз. Чуть расширенными глазами наблюдает, пытается углядеть — что это?        Бежать за ним неясно для чего кажется чем-то странным и бессмысленным. На самом деле пугающим до жути.       Но именно это Ацуши сейчас и делает. Наполовину оборотившись, он бежит и бежит, перепрыгивая большие расстояния между крышами, почти взлетая, не замечает ничего кроме того, куда нужно бежать. От скорости льются слезы, от неё же он спотыкался и бился, но тут же поднимался и упрямо мчался. Ацуши просто осознал: он теряет. Не может сказать что именно теряет, не может назвать причины, не может знать последствий, но яснее солнечного света и ласкового взора луны понимал: ему невыносимо было то чувство. Он обязан был что-то сделать сейчас. Потом будет слишком поздно.        Верно, глаза его обманывают. Непонятное видение ночи, причуда расстроенного сознания или… да всё что угодно. Но истинно ли то, что Чуя видит? Это действительно Ацуши? Он не может пошевелиться, не может сдвинуться с места. Стоит недвижимый высоко-высоко и взирает неверящим взглядом.

Что ты собираешься делать, Ацуши?

       Он не останавливается ни на секунду. Не позволяет себе замедляться, лишь быстрее бежать к нему. Он обязан сделать что-то как можно скорее. Ацуши не понимает до конца, не может осознать, не может принять, догадаться, но нет выбора: сейчас или никогда.       Его поражает на миг столь невероятное расстояние, лежащее между последним зданием его высоты и той дальней точкой небоскрёба… Это поразительно. Это невозможно.       Он не сможет достигнуть этой точки.       

Глупый… куда же ты?

Вокруг них мир беззвучен и велик, всё остальное отступает и не позволяет себе право вмешаться. Ни единой живой души в округе. Приглушённые огни современного города ненавязчиво освещают далёкие участки, а луна же мягким светом указывает дорогу. Ацуши не замедляется не на секунду, слепо бежит, неся бурю в себе. Чуя всё смотрит с волнением, грустно улыбается — расстояние слишком велико.       

Кто бы из них мог ждать, что Ацуши прыгнет?

Кто бы из них мог сомневаться, что Ацуши не начнёт падать…

       Он приложил столько сил, сколько мог. Он пролетел столько, сколько выпала возможность.       Чуя остолбенел. Ацуши не мог достигнуть его высоты, не мог преодолеть расстояния между ними. Но Ацуши смог прыгнуть.       

Это безнадёжно.

Но он протягивает руки к Чуе. Улыбается мягко, прежде чем закрыть глаза за секунду до падения. Он больше не летит.       Накахара поддаётся вперёд, спотыкается и ошалело шепчет его имя. Ацуши жмурится и стискивает крепко зубы от страха и беззащитности перед беспощадной гравитацией, падая спиной к земле. Ужас сковывает всё тело и сознание, вгрызается болезненно в душу, порождая семена сомнения, обречённости и недоверия.

Открой глаза же! Что ты делаешь, глупый! Ты же…

Одними губами говорит имя из трёх букв — то последнее слово его уст.

Я не успею!

      

***

       Чуя ругается. Чуя неимоверно и панически ругается, сыплется проклятиями и рычит, сжимает его в своих руках и ругает-ругает-ругает. Прижимает к себе как можно крепче, ближе и теснее, стискивает его рубашку в своих ладонях, утыкается носом в его шею и бормочет ругательства, слова беспокойства, причитания безрассудства. Оцеловывает в беспамятстве от переживания, почти смертельного, открытую нежную кожу, лицо, щёки. Треплет за волосы, зарывает в них пальцы, трогает и вновь обнимает крепче, прижимает плотнее, ругает всё больше и больше. Боже, нельзя же так, нельзя… Ацуши плачет. Сцепляет руки-ноги за спиной и сам теснее прижимается, дрожа всем телом и слыша в ушах биение собственного сердца. Зажимает рот рукой и льёт слёзы, дышит очень часто и не может совладать с эмоциями, что переполняют и разрывают его изнутри.       Ему было так страшно. Он был почти уверен, что погибнет. Даже при этом отказывался от спасения собственной способностью, закрывал лицо руками и падал, слепо доверяя свою жизнь. Слышал, прекрасно слышал, как кричал ему Чуя спасаться, как исступлённо пытался дозваться до него, страшась того, что, чёрт возьми, не успеет. Чуя боялся за него. Чуя сейчас сам плачет из-за него и страдает от дичайшего облегчения, — успел. — Это не доверие, это безрассудство! Глупый, как ты!.. Их сердца бьются так быстро, словно вот-вот выскочат из груди. Ацуши плачет, плачет от эмоций, и Чуя вместе с ним. — Я прыгнул... Я упал, я падал... — Я мог не успеть... ты понимаешь? Я мог не успеть! — Но Вы успели... Вы поймали меня, — Чуя не может видеть, но Ацуши улыбается. Счастливой улыбкой со слезами на глазах, с крепко-теплой хваткой в руках и ногах. — Я... ты... Боже, это безрассудство... Ацуши... — дрожаще выдыхает, утыкаясь лбом в плечо. — Но Вы поймали меня... Я теперь знаю, что Вы поймаете меня.

Я знаю, что теперь доверяю Вам.

Чуя улыбается. Не может совладать с чувствами, все еще подрагивающими пальцами стискивая белую рубашку. — Конечно поймаю. Как иначе, глупый?

Иначе быть не может. Да ведь, Чуя?.. дорогой мне Чуя.