н е в ы н о с и м о.

Это никогда не смогло бы поместиться в слово н е в ы н о с и м о. Н е в ы н о с и м о с т и для этих ощущений было ничтожно мало, боль, выступающая крупными жемчужинами пота на лбу, отдавалась во всем теле. Миньярд давно знал эту первую волну отката к начальной точке, поэтому его пальцы потянулись к сигарете, чтобы дым заполнил все бреши, появляющиеся в теле. Он прислонился к холодным плитам стены и шумно выдохнул, прикрывая потемневшие, лихорадочно сияющие глаза.Дым клубился в легких, и тонкими струйками выходил наружу меж едва приоткрытых губ. Новая волна боли заставляла задыхаться и сдавленно стонать, ощущать, как вены и капилляры вытягиваются в тонкие струны, чтобы заставлять густую кровь двигаться в теле, проталкивая каждый сгусток подальше, к сердцу. Эндрю оскалился, подбадривая упорство собственного организма и снова затянулся. Вот только чистая кровь несла в себе н е в ы н о с и м о с т ь. В больнице время потеряло свою ценность, превращаясь в тягучую расплавленную резину, токсичным ядом которой Миньярд травился ежесекундно, но был обязан выстоять. Пруст жаждал обратного. Желал настолько яростно, что каждый толчок назад заставлял Эндрю еще яростнее выгрызать свое право на сопротивление.

Каждый раз, когда его заставляли утопить себя в чертовом колесе воспоминаний и самоуничтожения, доказывали, что его имя подобно пустому звуку, а руки и власть врачей могут делать все, что заблагорассудится – Миньярд врывался в событийный поток с наибольшей ненавистью, чтобы напомнить всем, что это он – главный герой катастрофы.

Пруст. Это имя срывалось с губ так легко, насмешливо и нарочито нежно. Блондин закрывал глаза и смаковал его на языке, упиваясь собственной горечью, снова и снова проворачивая сочетание звуков. С таким терпением, с каким сдирают шкуру с еще живых животных, не повреждая меха, но оставляя многочисленные увечья на теле. Эндрю мог прокручивать в голове варианты мести невообразимо долго, но пока его шахматные фигурки падали с доски – он был той лисой, что задыхалась и жалобно скулила сквозь зубы под «дулами» медицинских экспериментов и препаратов. Его тело отказывалось слушать приказы и устало повисало на кожаных ремнях кресла, вздрагивало под проводами медицинских датчиков, обнажая обезоруживающие улыбки, дикие и пустые, вызванные новыми приемами и интенсивной терапией. Каждый новый удар тока заставлял забывать омерзительные отрывки из прошлого, которые Пруст со сладчайшим удовольствием вытаскивал снова и снова, растягивая и переигрывая в новых комбинациях. Только вот Миньярд не боялся ничего, провоцируя на большую жестокость. Он часто проваливался в состояние бреда, не различая реальность и иллюзию. Оказываясь то в родительском доме, то в машине с матерью Аарона, то в Лисьей норе, то один на один с Джостеном. Любимая часть чертовых галлюцинаций. Разумеется, его не могло и быть здесь, но губы самопроизвольно воспроизводили имя. Лживая игра разума, ловушка. Как и сам Нил. П р о б л е м а, которую нужно было решить. И Эндрю решал, своеобразно. Пробуя на вкус горячие, мягкие губы, скользя языком между зубов, требовательно раскрывая рот и продолжая действо. Он хотел попробовать на вкус эту ложь и решить, была ли в ней опасность. И Джостен подтверждал каждое подозрение, меняя обличия и плавился под ладонями, оставляя после себя запах медикаментов.

– Ты п о б о ч н ы й э ф ф е к т моих таблеток.

Это обезоруживало и внутри грудной клетки болезненно сжималось холодное сопротивление. Нил попадал под гипноз, чувствуя себя застигнутым врасплох зверем перед охотником. Только вот если Веснински был жертвой, в первую очередь он был лисой и Миньярду пришлось бы спустить сотню собак по следу чтобы прикончить его. Собаки не потребовались. Их заменил поцелуй, такой же стремительный, жесткий и голодный, открывающий все карточные схемы, горящие машины, покинутые дома, поддельные паспорта, шрамы, ночные кошмары и панические атаки.

То была тонкая грань безумия, лезвие ножа по которому скользили губы Джостена, раня кончик языка и заполняя рот кровью, напоминая, что он живой и существующий, имеющий личность и темную историю за спиной. Но он продолжал поцелуй, погружая тонкие лезвия в рот и давясь собственной кровью.

То были мысли в его голове, сбившиеся в кучу и уступившие ясность сознания – дикому желанию. Пальцы сжимали светлые волосы в кулаке, заставляя быть ближе, выносить присутствие. Аккуратность, граничащая с добровольным самоубийством, но Натаниель знал, что будет продолжать, целовать шею, оставляя череду темных засосов и срывая заслуженные хриплые стоны так ласкающие слух и вызывающие оскалы и взаимную ненависть. Сейчас он был большим воплощением п р о б л е м ы, чем когда-либо раньше. Миньярд держал его на кончике лезвия. Но Нил не боялся ничего. Он был пустой мечтой, п о б о ч н ы м э ф ф е к т о м таблеток. А Эндрю не хватит собак, чтобы пуститься по его следу, чтобы выследить и поймать.

– Ты был потрясающим.

Сигаретный дым клубился в легких, вызывая кашель. Было поздно отматывать на начало. И это было н е в ы н о с и м о.