Белое солнце пустыни

Жажда, тошнота и усталость оказываются верными друзьями бесконечного желтого песка, глубокими волнами уходящего за горизонт. Чонгуку совсем не нравится в пустыне, но очень нравится в путешествии, когда горячий ветер в лицо и разговоры на передних сидениях. Говорят Намджун и старый араб, согласившийся побыть их проводником и переводчиком. Машина тоже его — старая, блекло-красная, с длинными царапинами на капоте, она тянет от силы пятьдесят миль в час и нагревается от солнца, как шматки мяса на жаровне. Но Чонгуку нравится. — Сказать честно, — мямлит Хамид на сносном английском, — место, куда вы направляетесь, никудышное. Я, может, человек и старой закалки, но то, что там делается, не по душе даже мне. Намджун кивает и постукивает пальцами по колену, пока думает. — Но они тоже люди, — отвечает, — а потому достойны помощи. Старик крякает своим сухим темным ртом, но предпочитает в спор не ввязываться. Они теряют скорость ближе к ночи, когда белое клеймо на небе исчезает, оставляя за собой только мрак и неожиданный холод. Чонгуку кажется таким странным не видеть вокруг огней города, не слышать приглушенного шума машин и заводов, не чувствовать тяжелого запаха уличной пыли. Он смотрит в окно, где только песок и нет домов и вышек связи, и думает, как, наверное, от этого устанет. Устанет от незнакомого языка, от отсутствия связи, от жуткой жары днем и пробирающего холода ночью. Устанет, но это будет потом, когда первые впечатления себя исчерпают, оставляя после себя лишь чиминово «я же говорил» и мутное безразличие. — Почти приехали, — натянуто улыбается старик. Он отнимает одну руку от руля и указывает за горизонт, где ничего все еще нет, но только не для привычного жителя. Чонгук, пусть сонный, но слишком взбудораженный, начинает буравить пески взглядом в надежде увидеть поселение первым, но проваливается, на минуту прикрывая глаза. Его будят мягким шлепком по плечу, и Гук дергается, подрывается, видя слепящее солнце. Он спешно цепляет на голову арафатку и вываливается из машины на песок, куда Намджун уже выложил их сумки. Чонгук берет одну и ахает, подняв глаза на мягкий, в пастельных тонах город. Он совсем не походит на Абу-Даби, где Чонгук бесконечно восхищался огромными высотками и духом арабской цивилизации, но он все же захватывает дух. Один большой пережиток прошлого словно втесался в эти стены, оставляя после себя округлые крыши зданий и дворец — огромный и величественный. — Вы серьезно относитесь к делу, да, мистер? — хмыкает араб. Намджун, услышав вопрос, кивает и просит помочь — сумок с медикаментами, что они привезли, и правда, очень много для столь малого количества рук. — Не думайте, что они будут вам благодарны, — добавляет Хамид, поднимая поклажу с песка. — Эти люди не просто не любят, они боятся лечиться. Чонгуку это кажется глупостью, но свои мысли он не озвучивает, затихает, пока Намджун снова спорит со стариком о насущем. Он осматривается, запоминает — переулки, магазинчики со спелыми плодами, людей, снующих по торговым рядам, звуки. Они здесь особенные, тихие, похожие на ропот недовольной толпы. Но Чонгуку нравится. Он удобнее перехватывает сумки и пытается нагнать старших, не заметивших даже, что кто-то отстал, и продолжающих путь. — Карим — уважаемый человек, — слышит Чонгук от араба. — Уважаемый, но одинокий. И старый, как мой отец старый! И примет вас с удовольствием — пусть молодые, но врачи, добровольно приехавшие сюда. Достойно. Восторгов от старика Карима они не дожидаются: мужчина открывает на их приветствие свой рот, лишенный большей части языка, и машет рукой, мол, проходите, и сам семенит внутрь здания. Его дом Чонгука смущает — максимум пятьдесят квадратных метров, где ни душа, ни уборной, но по стенам развешаны редкие для этих краев травы — хельба и ших. Хамид покидает их, когда Намджун пытается пристроить лекарство в самом светлом углу — другого места для приема больных все равно не предвиделось, ведь мужчина, что заправляет этим поселением, радости от визита корейских врачей не испытывает. Однако, как окажется, помощи их все-таки желает. За ними приходят следующим вечером двое мужчин в длинных одеждах к полу и с нацарапанным в спешке письмом на английском. Намджун читает его некоторое время, едва заметно раздувает ноздри и кивает: — Собирайся. Чонгук не уверен, что им нужно взять — у него не было так много практики, как у хена в Корее, и потому он берет практически все, что попадается под руку. Перед самым уходом Карим бережно вкладывает в ладони Чона медную флягу с водой и морщинистой рукой шлепает его по щеке. Чонгуку, почему-то, приятно. Идут они пешком и долго, идут к тому самому замку в центре, что цепляет взгляд. Чонгук успевает вспотеть и высохнуть с десяток раз, но не жалуется привычно Намджуну. Говорить при мрачных мужчинах боязно. Внутри оказывается прохладно, и Чонгук с облегчением стягивает с головы арафатку, осматриваясь. В коридорах мелькают молодые слуги, под ногами которых вертятся дети, а стража кажется достаточно многочисленной и грозной. Встречает их грузный мужчина, плохо говорящий на английском, но Намджун его прекрасно понимает и кланяется. Чонгук лишь секундой позже сгибается тоже. — Я так и знал, черт возьми, — сквозь зубы яростно шепчет хен на корейском. — Не дай мне наделать глупостей, Чонгук-и. — Но что ты… — пытается уточнить Чонгук, когда перед его глазами оказывается парень. Азиат, возможно даже кореец — настолько мягкие и спокойные у него черты лица. Его волосы оказываются сожжены краской, а одежда распахнута вольностями, присущими этому городу и народу. Чонгук старается отвести взгляд, старается не глазеть на прозрачные, украшенные золотистыми нитями шаровары и то, что виднеется под ними. — Я провожу вас, — говорит парень, выдерживая пораженный взгляд Чонгука. — И я Тэхен. Он ведет их в гарем — и тогда Чонгук понимает. Пока Намджуна потряхивает от злости, а девушки совершенно спокойно показывают синяки и раны на груди, внутренней стороне бедер и половых губах, младший, наконец-то, понимает. Он смотрит на молодые тела, присевшие вокруг, смотрит на золотые подушки и одеяла, а потом и на того самого парня, Тэхена, и его тошнит, тошнит, тошнит. И так он не может. — Я провожу, — снова на корейском и снова любезно, а Чонгук знает, что не достоин такого, что младше. Тэхен успевает довести, но не успевает отвернуться, когда Чонгука скручивает у дыры в полу. Его рвет и рвет, лишая организм последней воды, что осталась после прогулки под затухающем солнцем, и рвет снова, когда взгляд падает на голубую штанину. — Как ты? — мягко интересуется парень, помогая Чонгуку медленно встать. Того немного шатает, но он крепко хватается за обнаженную кожу плеч Тэхена и не отпускает. — А ты? Тэхен смотрит долго, смотрит прямо в глаза, где паника мешается с горьким беспокойством, и тянет уголок губ вверх. — В порядке. Возможно, так и есть, ведь когда они возвращаются, Намджун осматривает подошедших мужчин — и те, в отличие от женщин, действительно, в норме. Чонгук отмечает, что, кроме Тэхена, здесь больше нет азиатов, но есть европейцы — со светлыми глазами и в красивых восточных штанах. Намджун не просит его помочь, видит состояние, но Чонгук присоединяется сам и быстро выматывается психически, а потому бесконечно радуется, когда они с хеном уходят. Их провожает до выхода по многочисленным коридорам Тэхен, но на его попытки заговорить Намджун реагирует излишне агрессивно, и парень, поджав губы, замолкает. Чонгуку становится обидно за него и стыдно за хена, но он малодушно молчит. А потом, уже отойдя от дома на сотню метров, Чон оборачивается, но Тэхена у двери уже нет.

🌵🌵🌵

— Не щиплет? Чонгук каждый раз убеждается, обрабатывая раны мальчишкам, беспокоится, места себе не находит — то ли от безделья, то ли от проклевывающихся отцовских чувств. Намджун понимающе тянет уголок губ и заверяет, что и это было в планах — их бездействие и выжидающие позы. Они, и правда, выжидают в своем временном доме чего-то, лишь маясь от жары и глупых мальчишек. Намджун говорит, что как только разойдутся слухи, а они — разойдутся, обязательно, желающих лечить свое тело и боль не будет конца. А Чонгук бы и рад верить, но пресные обеды немого старика и стучащее по мозгам изображение ног в голубых шароварах его смачно отрезвляют — бьют по горячим красным щекам. — Туда нас больше не позовут? — справляется Чонгук, когда после захода солнца они с Намджуном неспешно выходят на задний двор. В руках у них инструментарий и кое-что для обработки его же и рук. Старший пожимает плечами, но говорит уверенно, так, что Чонгук сразу же верит и вникает, что вот оно, то самое. — Позовут, конечно. Но опасаются так быстро дергать — боятся, что поймем то, что и так довольно ясно. — Они их бьют? — с опаской, но совсем без надежды — Чонгук далеко не дурак, хотя помечтать уж очень хочется. — Они? — усмехается Намджун. — Стал бы Он делиться, как же. Но не отрицает. Может, и не совсем кулаками бьют, а раздирают зубами, дряхлыми пальцами, оставляя отпечатки, но метят, приручают. Чонгуку это не нравится. Очень. — Мне это не нравится, — шепчет он, и получает порцию ласки по сальным, липким волосам, доведенным до такого отсутствием жажды. — Мне тоже, Чонгук, мне тоже. А следующим утром, когда раскаленное светило освещает дом, Карим заходится радостью, стоя в дверном проходе. Чонгуку любопытно и не совестно — он подрывается с пола, спеша увидеть гостя, который, конечно же, есть — и не прогадывает, не ошибается, вот только даже поздороваться не может. — Привет! Зато может Тэхен, опуская ресницы и растягивая губы, пока Чонгук старается отдышаться: не голубое. Старик пропускает парня в дом, жестами обещая напоить прохладной водой — и это лучше любого подарка. Чонгук отступает, пропуская, и отчаянно радуется, что Намджун, потревоженный шумом, тоже встает. — Что-то случилось? — спрашивает Ким, пока гаремный мальчик жадно глотает воду, не отводя от врачей глаза. — Нужна наша помощь? — Нет. Я к дяде. Чонгук вздрагивает, теряясь от ответа, и напоминает себе обязательно у Намджуна об этом спросить. Наверное. Тэхен наконец-то снимает с себя слои одежды, хранящей от едкого солнца, и остается в обычной рубахе и обычных штанах — совсем вид не тот. Чонгуку становится обманчиво спокойно. Их приглашают за стол, которого, на самом деле, нет — они берут тарелки с пряной похлебкой в руки и рассаживаются на полу. Тэхен льнет ближе, вторгаясь в пространство Чонгука, на деле сидя в целом метре, от которого все равно жутко. Жарко жутко. Тут вам и настойчивое эхо, что Чонгук старается заглушить, тут и вопросы — почему сочувствует так сильно именно ему? Именно этому мальчику? Наверняка старше, но мальчику — тогда как Чонгук далеко не юнец. «Потому что кореец?» — возможно, «потому что мужчина?» — немного, но разве этого хватит? Разве достаточно? — Мне сегодня нужно купить продукты, — говорит Тэхен позже, когда Карим жестами спрашивает. — Выделили три, но я и за час управлюсь. Хвалится, распушая маркие перья, виднеющиеся даже в невзрачной одежде, довольный, что отпустили полетать с веревкой на лапе. — Один-то справишься? — а это Намджун, который, может, и огрызался, но не со зла, а Тэхен отходчивый, видно точно, мягкий. — Бери с собой его. И пальцем тычет на притихшего Чонгука с пятнами похлебки на коже — разлил на колено, протрет позже. Наверное. Если Тэхен не заберет. — А как же ваши больные? — Пациентов практически нет, — не скрывает Намджун. — Я с ними и один справлюсь. Так что берет. Тэхен его берет, грязного волосами и немытой от супа коленкой, и ведет к торговому ряду, где все с покрытой головой и быстрыми речами, а Чонгук действительно плох в иностранных. — Как тебе здесь? — На базаре? — В городе. Странно, что ответить нечего — чонгуково «очень» осталось, а «нравится» бесследно исчезло — так бери и говори честно. Но Чонгуку искренне кажется, что вопрос — вежливость, а теплый взгляд — по жизни, и он отвечает вопросом: — А тебе? Тэхен оглядывается, всматривается в ряды торговцев и шепчет немного отчаянно: — Очень. Они выбирают персики по ощущениям Чонгука несколько часов, когда на деле — несколько жалких минут. Торгуется Тэхен очень пылко и жарко, непонятно зачем экономя не свои сбережения и выпрашивая фрукты чуть ли не даром, добавляя милое «пожалуйста». И насупленный мужчина тает, накладывает десяток за «просто», а потом еще и улыбается, когда Тэхен улыбается тоже. — Хочешь? — предлагает один, водя спелым боком фрукта под чужим носом. Чонгук фыркает и пытается персик забрать, тянется рукой, но Тэхен отпрыгивает, опасно наклоняя корзину и смеясь. — Попроси по-хорошему. — Вот еще, — фырчит Чонгук и целую минуту делает вид, что не при чем и тэхенов подарок ему не интересен. А потом бежит, догоняет и прыгает, чудом не выбивая корзину из рук старшего, но получая свое. — Эй! Докторишка! — Доктор Чон для тебя, — размазывает по губам мякоть Чонгук. Наслаждается ярким вкусом и протягивает надкусанное назад. — Держи. — Нет-нет, ешь! — отбрыкивается Тэхен всеми силами. — Я не хочу. Вздыхая, Чонгук делает вид, что ищет что-то и не находит. — Придется выкинуть. Все равно невкусно. — Врешь! Чонгук качает головой и замахивается в сторону, словно говоря, что раз уж урн здесь нет, то он и так выбросить может. Не выбрасывает, конечно — Тэхен отнимает и вгрызается в оставшуюся часть, вкусную и сладкую. — Эй! — надувается Тэхен, но доедает, а потом и вовсе шепчет «спасибо». Словно Чонгуку жалко. Он оказывается нагружен сумками, которые несет, обливаясь потом и слушая довольное щебетание. Тэхен размахивает корзиной, рассказывает про любимое блюдо и место, говорит, что трудно скучать, когда не знаешь другой жизни, и Чонгук пугается — сколько он здесь? — С пяти лет, — угадывает его мысли хен. — До двадцати жил у дядюшки, а уж потом… Чонгук кивает, непроизвольно исследуя чужую кожу глазами — чистая, не меченная. С мужчинами Он как-то не так спит? — Я не хотел этого, — последнее, что говорит ему Тэхен прежде, чем их пути разойдутся. — Но я здесь никто. И уходит, оставляя Чонгука дрожать сухожильными струнами сердца из жалости, сочувствия и притяжения, совсем ему непонятного. И кто бы сказал ему, что он во всех своих догадках ошибается — не поверил.

🌵🌵🌵

Инфекция проникает в дом, обходя стороной лишь Чонгука с его закаленным молодым телом, но оседает вязкой мокротой в легких и Намджуна, и старика. Тогда как старшие выглядят неважно, Чон выполняет все, что может, за них — работать ему нравится, но не нравится заставлять пациентов ждать, из-за того, что две руки, а не четыре, и вместо переводчика — Тэхен. — Она говорит, что соски горят. — Что-что говорит? — моргает Чонгук, опуская глаза на грудь смущенной женщины. — Соски. Горят. Болят. Как хочешь, — машет рукой Тэхен, порядком уставший и проголодавшийся. Чонгук смотрит на него внимательно, а потом переходит к женщине и жестами просит подойти к спешно огороженному углу. У них так не принято, даже с врачами, но женщина слишком беспокоится и слишком взволнована. Она оголяет пышные груди, и Чонгука передергивает. — Вы ели что-то новое? Может, чем-то мылись? Она не отрицает, тут же получая тюбик с напутствием втереть мазь в покрытую сыпью кожу и не мыться больше тем мылом — кажется, просто. — Эта последняя, — улыбается Тэхен и зевает. — Покормишь меня? — Тебе разве не пора? — Ууу, злюка, — цокает языком старший. — Жадина. А Чонгук не может объяснить, как беспокоится, что Тэхена накажут, не приди он вовремя — зато может догнать, остановить и сунуть в руки вчерашнюю лепешку с ягодами — откуда только такая роскошь в доме. — Я провожу тебя, — обещает Чон, ища свои сандалии. — Устал? — Не так сильно, как в хороший день дома, — спокойно признается хен, и Чонгуку очень хочется скривиться. Очень хочется, чтобы старший больше не называл гарем своим домом. Очень. И в голове почему-то развороченные края половых губ и голубые шаровары. — Ты ведь в порядке? — В полном. Невольно они замедляют шаг до того, что топчатся на месте — Тэхен изволит спрашивать о детстве. — Где ты жил, когда был ребенком? В голове мелькают картины водной глади и жирных наглых чаек, глотающих рыбу, проносится стрекозами шум поезда, звенит колокольчиками смех матери. — В Пусане. — В Пусане, — повторяет за ним Тэхен. — И все? — А что еще? — опять так, словно хочет обидеть, на деле переживая — не хочет задеть счастливым детством. Тэхен понимает его, не даром старше — больно бьет с кулака в плечо. Признавайся. Давай. — На берегу моря, — хнычет Чонгук. — Плавал бывало, игрался. Находил ракушки и мертвых чаек. — Вуау! — коверкает восклицание Тэхен. — Правда? Наверное, вода горячая? Не знает — так сильно отвык от родины, где может и не жил никогда, несмотря на хороший корейский и приятный говор, но Чонгуку спросить слишком боязно. — Холодная. — Хотел бы я, — начинает Тэхен и тут же качает головой, сдувается. — Нет, ничего. «Хотел бы я тоже» — в тон ему думает Гук, представляя их голые ноги на другом песке — пляжном. И именно с этой мысли его замыкает. Окончательно и бесповоротно, как в самых сопливых дорамах — вот только он не в одной из них, и как быть с хеном, Чонгук не представляет. Зато представляет другое — мягкие губы на своих, жаркие объятия и шепот, тихий и сладкий (он почему-то уверен, что Тэхен шепчет именно так — патокой лаская уши, а своей улыбкой — взгляд). Представляет, как будет ночами говорить ни о чем и слушать ответные возгласы рядом. Представляет, как покажет свой дом и собаку, познакомит с мамой, представляет… Представляет день за днем — когда Тэхен не приходит и когда объявляется тоже. Намджун замечает, конечно, подзывает и напоминает, какая это плохая идея. Влюбляться. — Но я не влюблен, — качает головой Чонгук, а сам смотрит в сторону, скрывая яркий блеск в глазах и сбитое дыхание. — Так все еще хуже? Возможно? Чонгук не берется ответить, но с радостью ловит совместные минуты — Тэхен выбирается все реже, и это серьезно беспокоит. А потом понимает — когда снова в том месте, когда снова на женщинах раны — когда бледный, сильно уставший Тэхен выхаживает слабые тела. Его прозрачные штаны все еще голубые, все еще открывающие слишком многое — острые выступы коленок и одинокий желтый синяк. Чонгук присаживается на колени и разводит ноги девушки в стороны. Его не тошнит больше, в груди не тянет — Намджун бы сказал о профессионализме, Чонгук думает об обратном. Он так гадко, совсем несправедливо счастлив, что перед ним лежит не Тэхен. Еще не застывшая кровь окрашивает белоснежную ткань, и девушка невольно хнычет. Чонгук замечает, как Тэхен сжимает смуглую ладонь, как тихо, одними губами шепчет. Они выглядят не так, как стоило бы молодым людям, и врачу так жаль, так сильно жаль, что у всех здесь нет выбора. Его ведет от одной девушки к другой, его кружит и ломает — он все еще отвратительно счастлив. В его голове — «не Тэхен, не Тэхен, не Тэхен». А на его устах самое желанное, невыполнимое: — Забрать. Хочу его забрать.

🌵🌵🌵

Немой старик душевно делится флягой, когда Чонгук планирует незаметно проскользнуть за входную дверь и до вечера не возвращаться. В его сумке из дешевой подделки кожи и так лежит литровая бутыль со стершейся давно этикеткой, но дар он привычно принимает, как и мягкие шлепки по щеке. Он видит за неровными рядами зубов остатки мышцы, а в поблекших глазах — пожелание. Карим слышал все, и Чонгук это знает, как знает и то, что его мечты — глупы и невероятны. Но его, кажется, благословляют. Вместо прощания — закрывшаяся дверь, а вместо паники — уверенность. Он бредет по пустой улице, но все равно прячет взгляд и лицо за плотной тканью. Между пальцами ног, привычно, песок, а на сетчатке отпечаток показавшегося солнца. Он идет и идет, пока не достигает заднего двора ненавистных хором, где и останавливается. На него не смотрят стражники, прекрасно осведомленые, кто он, но пройти мимо них Чонгук все равно не пытается. Тэхен забирает его скоро, мягко хватая за локоть и с интересом поглядывая на сумку. Его всегда подвижное лицо еще сильнее вытягивается, когда Чонгук говорит, что принес кое-что для него и это что-то красивое, очень. Но вот так сразу не получается — побыть вместе, друг о друге что-то узнать, потому что Тэхен прячет его в своей крохотной комнате, а сам уходит. Здесь нет ничего, кроме горы подушек, одеял и деревянного сундука, и Чонгука от скуки вырубает сразу же, как голова касается мягкого. Ему снится что-то приятное, что-то о доме, и потому вернувшегося парня он приветствует довольным стоном. — Я сказал, что приболел и отлежусь у себя, — улыбается хен. — Если не будет ничего срочного, нас не побеспокоят, но все же стоит быть тише. — Хорошо, — сонно трет глаза Гук. — Так хочешь увидеть, что я тебе принес? Тэхен радостно угукает и падает на большую зеленую подушку, плечом касаясь Чонгука, но совершенно не придавая этому значения. Из сумки младший достает черное и гладкое, и, может, Тэхен никогда этим не пользовался, но он знает. — Вуау! Чонгук поднимает крышку и касается кнопки включения, надеясь, что зарядки ему хватит на все, что он планирует показать и сделать. Экран приветствует его голубым цветом и негромким звуком, и Тэхен опять пораженно выдыхает. — Разве эта штука не должна работать от электричества? — Должна, но у меня есть некоторый заряд батареи, так что… — Это же ты! — перебивает Ким, с любопытством исследующий заставку. Чонгук передвигает ноутбук ближе к старшему, давая рассмотреть себя и однокурсников в медицинской форме. На фото он улыбается, и в настоящем Чонгук улыбается тоже, довольный тем, что делится с Тэхеном своей жизнью. — Ты мне это хотел показать? Пододвигая технику обратно к себе, Чонгук мотает головой и кликает по папкам. Возможно, это глупо, но ему очень хочется, чтобы для старшего это таким не казалось — он открывает перед ним пусанское море. На переднем фоне он снимает то себя, то Чимина и Юнги, с ленцой обходящих пляж, но синие, темные волны неизменно остаются в кадре. — Чонгук, пошли уже домой, — нудит с экрана Мин Юнги, — я так сильно замерз. А там, потряхивая камеру от смеха, Чон кричит уверенное «нет» и убегает по песку от друзей. Пляжному и мягкому, на который Тэхен смотрит горящими глазами, и Чонгук боится, что не стоило, боится, но включает еще одно, где нет друзей, но уже другое время года, где лежит снег. — Я очень хочу тебя забрать, Тэхен-а. И как бы это ни звучало, правда оказывается в напряженных руках и учащенном дыхании Чонгука, пытающегося поймать чужой взгляд. Они оба тонут в неловкости, недопонимании и чувствах, и пока Тэхен елозит коленями по подушке, Чонгук вертит на пальце кольцо. Их не тревожит текущее время, погасший монитор и топот ботинок в коридорах — они стараются понять друг друга, но выходит не очень. — Я не могу. — Почему нет? — обижается Чон, не отводя взгляда от хмурого Тэхена. — Разве тебе это нравится? — Ты не понимаешь. — Конечно. И как один не готов делиться, второй не готов принимать — совсем, по-глупому топая ножкой. Они расходятся на давящей ноте, где непонятно — расходятся ли навсегда, встретят ли друг друга вновь. Но это Тэхен. Его скручивает прямо на том же месте, стоит двери за Чонгуком закрыться, а слезам подступить к глазам. Он прикрывает одной рукой пах, пока второй скрывает мокрые дорожки от пустой, надоевший за годы комнаты. Ему не хочется, чтобы стены помнили его позор. А Чонгук злится, переживает — жалеет себя, ведь уверен, что Тэхен отказал, что не понимает и не принимает, что не разделяет чувств. Его хватает лишь на слабое «привет» Намджуну и возвращение старику так и не открытой фляги, тогда как мысли навязчиво вращаются вокруг Тэхена. Ему не хочется сдаваться. Утром понедельника Чонгука несет на прогулку в торговые ряды сомнительное желание и скука — Намджун дает ему выходной, чтобы успокоиться. Он тщательно скрывает свое лицо одолженной у старика куфией, а в складках одежды прячет небольшую сумку. Всю дорогу его преследует запах бензина и пыли, и только пройдя больше километра по городу, Чонгук понимает, что кто-то недавно прибыл. Он ловит мелкого мальчишку за плечо, когда доходит до черного джипа, и спрашивает у него, четко выговаривая слова: — Чья это машина? Ребенок не понимает, и тогда Чонгук указывает пальцем на автомобиль и ждет. Ему в ответ хлопают ресницами, сводят брови, а потом тоже поднимают палец — к огромному гостиничному двору, денег на который, помнится, Намджун решил пожалеть. Мальчику Чонгук вручает конфету-леденец, радуясь, что не догадался привезти в это адское пекло шоколад, и уверенно направляется к зданию. Он не уверен точно, чего хочет добиться, но вооруженные арабы, стоящие на входе, его не останавливают. Неудивительно, но в этом месте, лишенном электричества, канализации и общественного транспорта, отсутствует и типичный для мотелей набор из ресепшена и администратора. В дальней части помещения — мужчина с темной короткой бородой и внушительного размера книгой, а на ближайшей стойке заряженное ружье. Чонгука замечают, но первых слов ждут от него, словно оценивая ситуацию. — Мне нужно встретиться с ним, — не разочаровывает Чон и стягивает с нижней части лица ткань. — Я доктор. И пусть сердце его бьется, как в последний раз, а руки потеют, блеф Чонгука выдержаннее, чем терпкое вино — когда мужчина кивает на его одежду, он спокойно раздевается. Отсутствие оружия удовлетворяет араба, как и найденное в сумке удостоверение и пачка обычного анальгетика — от старых привычек бывает трудно избавиться. По крутым ступеням, коридорам и две или три двери: Чонгук старается запомнить путь отступления, но путается в оттенках светло-бежевого и поворотах. — Входите, — на английском в ответ на стук, — входите. И Чонгука толкают в спину, оставляя в шикарно обставленной комнате наедине с плечистым афроамериканцем. Для нервничающего Чонгука это настолько же удивительно, насколько поражает и мужчину его визит — они молчат практически минуту, прежде чем доктору протягивают бокал с неизвестным алкоголем. Большой палец незнакомца обхватывает массивный перстень, и его же мужчина коротко целует, прежде чем по-корейски предложить: — Давайте выпьем. За встречу.

🌵🌵🌵

— Ты когда-нибудь падал так сильно, хен? — вдох. — Я, кажется, не могу выбраться. — Мы уедем, и это пройдет. Чонгук кивает, пусть не верит ни капли, и продолжает шагать. Они, на самом деле, спешат, но из-за сильного зноя, трудно даже дышать, что уж говорить о беге. По лбу и вискам стекают редкие капли пота, а на боках и спине промокает тонкая ткань. Чонгуку тошно и жарко, но он готов мучиться вечно, лишь бы не встречать Тэхена, которому так и не придумал, что сказать. Словно понимая его состояние, Намджун не бежит, а потому, когда они объявляются, у одной из наложниц уже начинаются схватки. Чонгук никогда не принимал роды в таких условиях, когда вокруг минимум инструментов и максимум раздражителей. Перед глазами минута за минутой мелькает прозрачное и голубое, но даже понимая, что это не обязательно он, Чонгука сжимает. Сжимает до боли большой ладонью, пока медовый бархат льется из уст в чонгуковы уши: — Устал? Им разрешают остаться, загруженным, сонным, с трудом переставляющим ноги, когда близится рассвет и появляется ребенок. Уводят как можно дальше от девушек и гарема, но Чонгука на пути перехватывают знакомые руки. — Пойдем. Тэхен крадет его в свою кровать из подушек, укрывает мягким и тонким, и на секунду Чонгуку кажется, что не было того разговора. Пока старший лежит от него в стороне, но смотрит, не в силах оторвать взгляд, у Чонгука что-то крутит и вертит. — Я все еще хочу тебя забрать. Их окатывает моросью неловкости, и Тэхен подрывается с места. — Ну зачем ты снова? — а когда Чонгук садится тоже, мотает головой. — Я не могу, пойми. Хочу, но не могу. — Правда, хочешь? — Ты только это услышал? — возводит очи горе старший, но Чонгук — этот глупый-глупый Чонгук — вопроса не слышит. Не слышит ничего, пока прямо так, на коленях, ползет к Тэхену. — Чонгук? Младший берет чужое лицо в ладони, очерчивая пальцем худую скулу, и медленно выдыхает. В его глазах Тэхен видит звезды — такие, какие бывают только у безумно влюбленных, такие, какие он замечает по утрам у себя самого, но это только сильнее делает больно. Чонгуку не стоило. — Я знаю, как тебя забрать, хен. Ведь знает, правда, а потому целует, не объясняя ничего, загнанный тэхеновым «хочу» в угол собственных желаний. Напротив — напрягшееся тело, дрожащие ресницы и шепотом сладкое «Чонгук-и», когда они спешно глотают воздух. На их языках сладость басбусы, на губах тонкие нити слюны, а сердце так быстро, так сильно бьется, что когда Чонгук напирает, когда оказывается на полу поверх Тэхена, последнему не хватает кислорода. Пальцами он впивается в широкие плечи, старается притянуть ближе — чтобы вот так хотя бы на секунду, хотя бы еще на чуть-чуть. Чонгук поддается, опускается всем весом, ладонями забираясь под шелковую ткань сорочки, стонет. Ему так приятно касаться, так нравится вдыхать аромат и чувствовать вкус солоноватой кожи, когда он спускается поцелуями по шее. Тэхен под ним тяжело дышит, сладко сжимая пальцы на ногах, и сдерживает накатывающую истерику. Он думает, что вот сейчас, что еще чуть-чуть, но Чонгук не дает сосредоточиться. Не дает отпихнуть. А в животе то самое пусанское море разбивается об органы миллионами холодных капель. И как бы не было приятно, как бы сильно не накрывало волнами — Тэхена волочит следом. Тэхен не успевает. Забытым красочным пятном на полу тонкая сорочка, а рядом с ней чонгукова темная майка. Тэхен натыкается на них отброшенной в порыве рукой и сжимает на ткани пальцы, когда Чонгук опускается поцелуями от груди все ниже, когда к пупку и кромке штанин, когда… — Пожалуйста, не трогай. — Чонгук. — Пожалуйста, Чонгук. Замирая, младший пропускает вдох. Он смотрит на ненавистное голубое, складками обрамляющее тэхеновы ноги, смотрит на резинку широких штанов, смотрит и смотрит, и: — Ты меня, — шепчет, — не хочешь? И в груди так сверлит, так гложет, потому что слова совсем не нужны, потому что Чонгуку видно. Его собственное болезненное возбуждение тут же кажется неприемлемым и мерзким, и он спешит отстраниться от закрывшего лицо ладонями Тэхена. Полумрак не мешает зацепиться глазами за его мокрые щеки и раздувающиеся крылья носа, когда он сворачивается в маленький клубок, дрожа и все глотая воздух и влагу. И Чонгука, как бы не было больно и стыдно — что-то оставляет на месте. Он быстро натягивает майку и торопится прикрыть тело старшего покрывалом, торопится отойти. Басовитый смех в коридоре и громкие крики ребенка заставляют Чонгука отвлечься, метнуть взгляд на плотно закрытую дверь и пропустить момент, когда тэхеновы руки перетекают на пах. — Хен? Чонгук медленно подползает вновь и просит, опуская руку на светлую макушку: — Поговори со мной, хен. — Ты можешь, — пытается старший, — уйти. Можешь, если — если т-ты хочешь, тебе найдут, ты только скажи, ты… — Тэхен, — так мягко и глупо, несмотря на все то, что он надумал и думает — Чонгука толкает лечь за спиной, надеясь не сделать хуже, но успокоить. И это почему-то работает, почему-то расслабляет напрягшиеся мышцы и утирает слезы, отправляя в неспокойный сон. Чонгука отключает тоже, оставляя зарываться в волосы и дышать Тэхеном сквозь дрему. Их не будит настойчивый стук, не будят надоедливые лучи солнца — они просыпаются сами, друг к другу носом и прижавшись руками. — Ты не ушел, — как будто спрашивает старший, стараясь впитать в себя чонгуков образ так скоро, как только может — его пугают следующие минуты — пугает вся следующая жизнь в одиночку, пока Чонгук, он надеется, будет счастлив где-то и с кем-то. — Не ушел, — и это — такое же отчаянно-грустное, такое же невыносимое, бьет по Тэхену напором. По голове, по мыслям, по надеждам, помогая неожиданной смелостью. Тэхен берет Чонгука за пальцы и тянет, тянет к прозрачному голубому, который совсем не скрывает подобие узких боксеров и гладкие ноги. Он тянет, смущая настойчивостью — тянет, пока Чонгук не поддается, пока не стягивает с парня белье. — Посмотри, — Тэхен просит с каменным лицом и бурей в глазах и просит, уже решимость теряя, — ну же! Предчувствуя и сожалея, Чонгук соскальзывает ниже, ведет ладонями по коже, разводит Тэхену ноги. Передергивает — не отвращением, но болью, когда он видит безобразный порез на мошонке, давно заживший, но все еще являющийся источником давящих воспоминаний. — Знаешь, — откуда-то сверху, где совсем не гаремный мальчик, вновь давит слезы, — когда меня спасли из-под ножниц и ножиков, сказали, радуйся, что не успели отрезать все — что, может быть, я еще смогу… Но я… — Тихо, — мягкое, — не нужно. И так правильно, невесомо — теплыми губами в низ живота, в пупочную впадину и, подтянувшись на крепких руках, в кончик носа. — Я ведь все еще хочу забрать тебя. И для Тэхена это ценнее всего того, что Чонгук мог бы сказать.

🌵🌵🌵

То, как выглядит Тэхен, выбираясь из такси, то, как он вертит головой — все это дарит Чонгуку ощущение безграничного счастья. Он забирает их сумки и багаж, давая старшему время и возможность полюбоваться шумным районом и рекламными щитками на верхушках зданий. Тэхен все не может привыкнуть — оглядывается, замирает, заметив слишком откровенную вывеску и короткий наряд, смущается. Его засасывают улицы Пусана, отгоняя навязчивые мысли, крутящиеся в голове на повторе. Чонгук, услышав их однажды, когда старший, не выдержав, поделился, завелся: — И из-за этого я должен тебя бросить? — Но я же самый настоящий груз на шее. Убедить Тэхена или успокоить — Чонгук все делает с несоизмеримой отдачей. Пусть Кима пугает собственное незнание очевидных вещей, отсутствие денег и работы — младший обещает, что обо всем позаботится. — Все равно, — признается Тэхен, — страшно, что ты меня оставишь. — Глупый, — только качает головой Чонгук, не стараясь переубедить, но, чувствуя, как хена гложет его бесполезность, устраивает к себе под крыло. Чимин и Юнги учат Тэхена ладить с детьми и старушками, учат подносить теплый чай инвалидам и улыбаться недовольным пациентам. А Тэ словно для этого и создан — пусть не за деньги, пусть тяжело, но он счастлив приносить пользу, находясь так близко к своему доктору. Чонгук только фыркает на его довольную моську и тянет вечером дома за щеки. — Айщ, больно! — Сейчас поцелую, и все пройдет. Сдерживая обещание, Чонгук оставляет на смуглой коже влажные чмоки, заставляя Тэхена смущаться и отпихиваться, заставляя просить о большем — о сладких укусах на шее, о влажных следах на ключицах, о горячем дыхании над пупком. Ему кажется недостаточно медленных чоновских движений, и он хватает его за плечи, за шею, тянет вниз. Чонгук, опускаясь, стаскивает чужое белье, аккуратно берет член старшего в руку, а затем и в рот. Сосет глубоко и мокро, сосет долго, зная, как трудно Тэхену полноценно возбудиться и кончить. Лижет набухшую головку и, отстраняясь, легонько дует, наслаждаясь видом того, как парня под ним скручивает. Улыбается. — Мне с тобой так хорошо, хен. Он дарит Тэхену первый для него телефон, куда в качестве заставки ставит их селфи, а потом вытаскивает из-за спины и щеночка. Маленького, похожего на Тэхена бровями и маленьким носиком. Хозяина Ентан признает сразу — вылизывает хену лицо и тявкает, когда тот отказывается брать щенка на кровать. — Сделай что-нибудь, — стонет Чонгук в два часа ночи, когда комок шерсти все еще не собирается замолкать и прекращать прыгать у двери не планирует тоже. Тэхен обреченно выползает из нагретой телом кровати, и вот — с тех пор они спят с собакой втроем. Временами Чонгуку кажется, что он все еще спит в машине на пути к поселению, погрязшему в традициях и прошлом. Кажется, что он все еще видит сны, ведь разве можно просто поверить, что Тэхен действительно лежит рядом в их пусанской квартире, а не прислуживает в гареме. Кажется, что вот-вот он очнется под гомон толпы, стоит лишь Хамиду заехать в неприветливый город, очнется — и потеряет все. — Чонгук-и, — отгоняет своим приятным голосом почти все сомнения в нереальности происходящего Тэхен, — ответь уже на телефон. И то, что Чонгук слышит следом из динамика телефона, убивает последние страхи. И рождает новые. — Здравствуйте, доктор Чон, — раздается на сносном корейском. — Надеюсь, вы готовы отплатить за мою небольшую помощь? И с нежностью окидывая взглядом хмурящегося от солнечных лучей Тэхена, Чонгук выдавливает из себя тихое, но твердое: — Конечно.