Пережить

— Не пойду, я ж сказал, — Катсуки гневно рыкнул в трубку, и тут же за этот рык ему и аукнулось: он смачно подавился табачным дымом от зажатой в коротких шершавых пальцах сигареты, раскашлялся как следует, будто заядлый туберкулезник. Киришима на другом конце провода спешно сообщил, что прямо сейчас морально хлопает друга по спине. Сквозь кашель он расслышал несколько ругательств в свой адрес и доселе неслыханных слов, и на это оставалось лишь снисходительно улыбнуться. — Да ладно тебе, — после раздавшейся тишины беззаботно ответил Киришима. — Сходи развейся! Там все наши будут, все выпускники. Пообщаешься, потанцуешь, а можешь и просто в уголок забиться со стаканчиком пунша. А то ты уже месяц из дома нормально никуда не вылезаешь, нельзя так! Катсуки знал, что если бы он был сейчас в форме, если бы не скуривал пачку за пачкой на голом балконе пятого этажа, стоя в одних трусах и с небрежно накинутым на плечи пуховиком посреди, пожалуй, самой холодной зимы из всех прожитых; если бы он мог сейчас не просто рычать и нудить в трубку, а, как раньше, бессвязно орать с пеной у рта и уничтожать секундным взглядом, если бы… Если бы он был в форме, в своем привычном амплуа разбойника и человека «а это решать уже мне», Киришима не стал бы так настойчиво уговаривать его отправиться на небольшую вечеринку в новой хате у Момо. Все бы закончилось еще на первом «я не пойду». Но случилось то, что случилось — Катсуки Бакуго был действительно не в форме. Он расклеился, расползся соплями и дебильной философией на балконе, и вся его немая жалость к самому себе стекала по подоконнику, сквозь открытое окно, и замерзала внушительной сосулькой у подножия парапета. Намеревалась свалиться кому-нибудь на голову. Катсуки часто думал об этой сосульке, о том, чтобы она свалилась на голову не кому-нибудь, а определенному человеку. И невесело усмехался. Между тем, Киришима все вещал, как взбудораженное скандальной новостью радио: — И чего ты ломаешься, я понять не могу? Там же все свои будут, никаких чужих придурков! «Ага, только свои придурки» угрюмо подумал Катсуки. Он немного поёжился, когда поток ледяного ветра вместе с пушистыми комочками снега заглянул в его одинокую башню. Пуховик пришлось застегнуть. У Бакуго, на самом деле, было очень много вопросов к себе. Например, какого черта он — потенциальный ЗОЖник и просто помешанный на своем здоровье человек — забыл здесь, посреди зимы практически раздетый, да еще и безбожно курящий? И зачем вообще позарился месяц назад на пачку сигарет, на дурацкий балкон, обыкновенно заваленный всяким хламом, например, инструментами, проводами, тряпками ненужными? Зачем? Еще перед тем, как облюбовать скромную постройку, бушующий Катсуки принялся шумно и хаотично разгребать все эти вещи, чтобы хоть как-нибудь отвлечься, а не избивать дни напролет бедные подушки. Во время уборки он даже невольно составил некий ТОП самых бессмысленных и раздражающих его предметов из всего балконного мусора. И на первое место, конечно же, презрительно выставил несколько горшков с растениями, за которыми раньше ухаживала Очако. Белый горшок с домашней бегонией он выбросил сразу же, как увидел. Ни секунды не церемонился с едва распустившейся орхидеей, а яркую азалию и вовсе, окончательно разозлившись, выкинул прямо в окно. Только на невзрачный кактус неизвестного происхождения рука как-то не поднялась; Катсуки еще долго держал того в горячих ладонях с намерением отправить беднягу вслед за азалией, рассматривал кривые колючки и разводы от воды и грязи на бледно-зеленом, вспоминал, как Очако поливала его и переставляла на солнечный свет. А затем он просто поставил этот мелкий и колючий кладезь воспоминаний на подоконник в теплой спальне, прикрыл его полупрозрачной занавеской и впервые захотел покурить. На протяжении месяца сигареты были единственной вещью, которая не позволяла Бакуго снова ощутить себя агрессивно настроенным на все на свете пятнадцатилеткой. Даже выбрасывая ее цветы он прекрасно понимал, что поступает не как адекватный человек двадцати лет, а как обиженный на мир мальчишка. Курение не то чтобы успокаивало, но оно табачным дымом наполняло его дурную голову, и в итоге дымился не Катсуки, а сигарета. Бакуго облокотился на подоконник, кипящей макушкой приложился к стеклу. Киришима по телефону все еще о чем-то увлеченно рассказывал. — …так что я вообще не втыкаю, чего вы целый месяц друг друга избегаете из-за какой-то ссоры, это же глупо. Я-то, чувак, знаю, что ты без нее жить не можешь, а вот почему даже помириться не хочешь — этого мне никак не понять, — собеседник трещал, казалось, без остановки, постоянно менял интонацию от недовольной к ехидной. Со вздохом Катсуки провел свободной ладонью по лицу, пальцами задержался на нахмуренной переносице. — Мои отношения — не твое чертово дело, хватит тебе уже копаться в этом дерьме, — он попытался звучать не слишком уж грубо, хотя Киришима в этом плане такой толстокожий, что всегда, даже после самых обидных слов Катсуки, легко отшучивался или, когда надо, оставлял того в покое. Но рисковать единственным другом все равно не хотелось. Как только вторая сигарета была докурена, а ноги окончательно закоченели, Катсуки стрельнул окурок из окна куда-то за пределы детской площадки и вернулся обратно в спальню. — Ладно-ладно, — теперь очередь вздыхать была за Эйджиро. — Ну, а на вечеринку-то ты идешь? Лучше соглашайся, потому что неизвестно еще, когда в следующий раз так всем классом соберемся. Катсуки замер с телефоном в руке у зеркального шкафа. Вглядываясь в свое отражение, он не думал ни об одноклассниках, ни о том, что своим отказом может на долгое время упустить возможность повидать их всех. Это было не настолько важно, да и Киришима уговаривать совсем не умел. Но тусклое отражение, практически болезненное, с красными глазами от постоянного дыма вокруг, а может, и чего-то еще, говорило за них двоих. Он сильный, ни в ком не нуждается. Пора заканчивать бессмысленный отпуск по болезни души длиною в месяц, пора уже забыть о той подтаявшей сосульке на парапете балкона. Сигареты скурены, ссора — вроде пережита, но еще не до конца. — Я приду. Жизнь продолжается?

***

Забавно, как быстро и бесследно некоторые люди исчезают из твоей жизни. Вроде недавно вы вместе праздновали ее день рождения на крохотной кухне, ты наблюдал, как она с сияющей улыбкой разрезала кусок пирога, а по старому, никому не нужному радио бесконечно трещали популярные песни нулевых. И тогда подобные моменты казались такими обыденными и неважными, что ты даже не уделял им особого внимания… Но теперь ее нет на той крохотной кухне. Радио по-прежнему трещит, такой же точно, как в тот день, пирог ждет своих хозяев в магазине за углом, но все иначе: внутренне, внешне, все совсем другое, и из-за этого те обыденные воспоминания кажутся чем-то редким и счастливым. И это тоже забавно. С такими мыслями Катсуки протопал тяжелыми ботинками по коврику, сбрасывая снег, и нажал на черную кнопку. Идеальная Момо с идеальной прической открыла ему дверь с первой же трели дверного звонка. Кажется, Бакуго всего за месяц отдыха от малейших коммуникаций в своем кругу общения уже успел прослыть мертвецом. Это было видно по глазам хозяйки квартиры, которая не без легкого смущения и отнюдь не легкого удивления пропустила очередного гостя внутрь. Квартира была такой же идеальной — это стало понятно уже после взгляда на одну прихожую. Отовсюду стекала самая разная музыка — от совсем старых до популярных в вездесущей современности песен, а стены и люди переливались теплыми цитрусовыми огнями. Ему захотелось развернуться и уйти сразу же. Посторонний шум объединился с приглушенными голосами, чьим-то смехом и неожиданным соло на гитаре из стерео, и вся эта адовая смесь резко оглушила Катсуки. Он и раньше не был любителем подобных сборищ, но его эго так льстили все эти просьбы заглянуть хотя бы на десять минут, эти радостные лица, когда он действительно приходил. Пусть это было и не так, но порой он мнил себя важнейшим элементом тех встреч, будто без него все бы тут же от отчаяния и скуки разошлись по домам. И эта была такая сладкая и приятная ложь самому себе, что расставание с ней неожиданно сделалось слишком горьким и терпким. На этот раз Катсуки действительно стал главной звездой вечеринки. Точнее, звездой был не сам он, а скорее его долгожданное появление, в котором многие уже начали сомневаться. Среди толпы одноклассников, радостно хлынувшей навстречу Бакуго, были и незнакомые лица, которые предпочли оставаться на своих местах и вопросительно переглядываться друг с другом. Многих он видел уже не первый раз. Незаметно из разношерстной кучки людей вынырнул Киришима и приветственно хлопнул Катсуки по спине. В ответ ему послышалось приглушенное из-за громкости музыки рявканье. — Чего так долго? Я начал думать, что ты уже не придешь! — Пробки, — недовольно ответил Бакуго, уворачиваясь от чьих-то объятий, кажется, Мины. — А теперь рассосались все. Гостиная резко наполнилась смехом, все обрадовались, что наконец-то явился их Катсуки Бакуго, самый настоящий, самый бесцеремонный и грубый разбойник. А то мало ли за время отношений, за время расставаний их любимый дикий зверек вдруг одомашнился, и из образа старого доброго тигра незаметно перекочевал в мурлыкающего кота! И этот смех самому Бакуго начал казаться совершенно уничтожающим, ведь смеялись над ним, как над человеком, который не менялся на протяжении последних пяти лет. Это было уничтожающе, потому что, пожалуй, во всем мире только он сам, Киришима и Очако знали о кардинальных изменениях его характера, о том, каким, по сути, добряком он может быть. Его передернуло. Добряком? Как же так? Куда тогда делось то амплуа разбойника, которое на каждой вечеринке обеспечивало - нет, не смех над ним, а уважение, страх? Куда делся сам Катсуки Бакуго — грубиян с силой воли больше, чем у любой бесстыдной ведьмы, куда пропало все его дикое естество? Неужели любовь — такое банальное и непостижимое чувство — уничтожило то амбициозное могущество на пике собственной силы? Что теперь от него осталось? Глухое рычание? Усталый свирепый взгляд? С этими мыслями Катсуки начал тонуть. Он находился в самом эпицентре событий, вокруг него постоянно кто-то трепался, танцевал, и его спина и плечи весь вечер притягивали чужие теплые ладони, которые то энергично похлопывали их, то усаживались, словно на почетный трон, и сидели там непозволительно долго. У Катсуки закружилась голова уже через десять минут такого взаимодействия. В один момент он что-то пробормотал, кого-то проигнорировал, и решил поскорее отойти к ближайшей голой стене, в радиусе хотя бы двух метров которой никого не было. Глаза обжигали яркие огоньки, голова существовала отдельно от тела и кружилась в стремительном водовороте из разных лиц, голосов и табачного дыма. И, казалось, ничего не могло спасти его до того, как само собой вдруг пришло озарение. Точно. Будто подарок судьбы, не до конца пустая пачка сигарет ждала своего часа в кармане его джинс. Бакуго, все еще неуклюже держась за стенку, пальцами нащупал коробочку и принялся взглядом рыскать по квартире. Балкон нашелся не сразу, но как только попался на глаза, он тут же рванул к нему с готовностью хоть немного спасти этот вечер. Когда Катсуки подошел к двери впритык, его остановил нервный голос Эйджиро позади: — Эй, Бакуго, ты куда собрался?.. В общем, неважно, мне надо тебе срочно сказать, что… Голова закружилась еще сильнее, в зрачках отражался весь прошедший месяц, и он вдруг отчетливо осознал, как изменился. Он увидел жалкую тень прошлого — то, что теперь из себя представлял во взгляде Киришимы, когда вопросительно на того посмотрел, в ярких кружащих по стенам огнях. Даже песни все были о том, какой он жалкий сейчас, о том, как сам Катсуки Бакуго — единственный и неповторимый — расклеился из-за какой-то там девчонки в дешевом свитере и с гитарой наперевес. И он, наконец, увидел. То, что на самом деле заставило его прийти сюда. Два года назад, небольшая квартирка Киришимы, вобравшая в себя, кажется, всех его друзей. Канун Нового Года, все уже немного подвыпившие, кто-то притащил ворох фейерверков. Катсуки не понимает, что делает здесь, но общее праздничное настроение заставляет его хоть на пару минут забыть о том, какие все дураки, и как все это тупо, и просто молча отхлебнуть дешевого пива, насладиться вечером. Он облокачивается на стол с закусками и хмельным взглядом обводит собравшихся. Сквозь крики, смех и обычные разговоры вполголоса Бакуго слышит гитару, слегка хриплый девичий голос. Словно во сне, то ли слишком пьяный по сравнению с остальными, то ли слишком трезвый, идет на этот голос. И по пути у него спирает дыхание. Непонятно от чего. За дверным проемом кухни оказывается целое сборище. И во главе — девчонка в сиреневом свитере. Тоже немного пьяная, с шелковыми волосами и забытым взглядом, она касается мозолистыми кончиками пальцев тонких струн гитары и тихонько поет. О детстве, о взрослении и светлых надеждах. — Очако Урарака, — резко шепчет на ухо Киришима. От неожиданности Бакуго подскакивает, уничтожающе смотрит на друга и скрипит зубами. Тот только пожимает плечами. — Ходит со мной на гитару, классная девчонка. У Киришимы взгляд довольный и хитрый. Но Катсуки не замечает, потому что «классная девчонка» с гитарой неожиданно глядит на него. «И вправду пьяная», вдруг бормочет он. «И вправду классная», проскакивает в его голове. В их следующую встречу она в белом вязаном свитере поет о перспективах любви и переменах в себе, и Катсуки решает, что пора бы уже. Он забывает ее имя, как только подходит ближе, и начинать общение со слов «Эй, Круглолицая» — самый большой провал в его жизни. Такая смешная, такая очаровательная история, которую Очако любвеобильно рассказывает подружкам, лежа в его ванне. И такая глупая, такая отвратительная, когда Бакуго пришлось вспоминать ее самому. Он поймал себя на мысли, что уже минуту пялится в пол. Вспотевшая ладонь застыла на замке балконной двери, она уже была готова разобраться с незамысловатым механизмом, и Катсуки уже готов был раствориться в зимнем воздухе и табачном дыму, но Киришима снова окликнул его. — Чувак, ты чего так побледнел? Прости, я реально не знал, что она придет, и… Что? Катсуки удивленно взглянул на Киришиму, который стремительно потел и в целом выглядел, как настоящий хозяин премии «Предатель года», если бы такая и вправду была. — Какого хрена это значит? — начал было он, как ответ на вопрос сам себя отыскал в толпе, обратился к нему двумя янтарями. Очако с глазами по пять копеек стояла у стенки в другом конце комнаты и смотрела на него в упор. Гитары не было, только на ней красовался, пожалуй, самый невзрачный и дешевый свитер из всей ее бесконечной коллекции. Такой серый, грубой вязки и растянутый, будто был куплен в отделе для беременных. И, в общем-то, этот свитер сейчас идеально соответствовал ее болезненному виду. Сначала при взгляде на пышный румянец по всему лицу Катсуки было подумал, что это Урарака так смущена их встречей, но затем пришлось признать, что по части «краснения» из них двоих он всегда явно лидировал. Несмотря на ясную, ослепительно сияющую на солнце янтарную радужку, ее глаза смотрели измученно, медленно закрывались и открывались, их то и дело пощипывало от слез. В другом конце комнаты несмело шмыгнули носом, затем последовал тихий чих, и из карманов свитера (боже, там были еще и карманы) Очако выудила пачку салфеток. Больше она на него не смотрела. Озарившим мыслям Бакуго как-то неуклюже кивнул, склонил голову, и с фразой «Я покурить» шершавые пальцы расправились с замком. Он проверил, до конца ли застегнута его куртка, благо, он не догадался снять ее еще в прихожей, распахнул дверь под возмущенные перешептывания и просьбы снова ее закрыть и прошел на балкон. Это был провал. Это был провал с самого начала, с первой их встречи. Не надо было вообще идти на ту кухню, встречаться с ней взглядом. Не надо было говорить с ней, целовать ее у чужого подъезда. Не надо было остервенело хвататься за ее чертовы свитера, как за спасательный круг, задыхаться ей в шею и позволять временами собою командовать. Не надо было влюбляться. Он знал, что рано или поздно это закончится неловкими случайными встречами, убивающими воспоминаниями. Катсуки задницей шлепнулся на табуретку у открытого окна. С ночного неба сыпались мелкие хлопья, балкон был пропитан освежающим ледяным воздухом, но ему, мальчишке с (ладно, пора признать это) разбитым сердцем и зажатой между зубов сигаретой было откровенно все равно. Он недолго погрел ладони о тусклый огонек зажигалки, а затем пустил на улицу первый клубок дыма. Он все не мог понять, что в такую погоду здесь забыла явно простуженная Очако с соплями наперевес и запотевшим болезненным взглядом. Конечно, ему хотелось думать, что она, как и он, была такой же влюбленной идиоткой, которая пришла на эту заранее провальную вечеринку в надежде встретить Бакуго. Ему и его ущемленному эго хотелось так думать, но это было слишком невозможно. Ведь он сейчас одиноко мерз на балконе, пока она весело, хоть и немножко устало журчала с Момо, быть может, о своем новом парне? Предполагать ее в его обществе было бы глупо, ведь он сидел здесь, а она притерлась к стенке там… Было бы глупо, но Дверь с тихим щелчком приоткрылась. Урарака в одном свитере, как ни в чем не бывало прошла вглубь и облокотилась спиной на подоконник. — Не знала, что ты куришь, — он не предложил ей свою куртку. — Не знал, что ты чертова мазохистка, — она закусила губу, когда он недовольно окинул ее румяное лицо взглядом. — Просто дома одной не хотелось сидеть. Они замолчали. Катсуки не мог понять, зачем она пришла сюда. Ведь ее место было там, в тепле, среди друзей. Зачем Очако притащилась на холодный балкон без верхней одежды и, понятное дело, совершенно без совести и стыда? И как дико теперь выглядела их встреча, их молчание и игнорирование друг друга. Урарака тяжело дышала теперь из-за дурацкой болезни, не из-за него и его горячих ладоней на бедрах. Бакуго травился теперь из-за жалких сигарет, не из-за нее и ее бесконечной любви в каждом касании. Он так отчетливо помнил, как однажды она после слабого секундного стука, когда он еще даже не успел прохрипеть «Войдите», ввалилась в его жизнь со словами «Я люблю тебя, Катсуки». И уже тогда он осознал, как это будет проблемно, проблемно и невыносимо для нее. И он, конечно же, помнил, как она, стремительно закидывая вещи в чемодан, уходила из его жизни, как напоследок только виновато взглянула и произнесла «Я так больше не могу, Катсуки». — У тебя все хорошо? — Очако со слезящимися глазами повернулась в его сторону. Не в его привычке было спрашивать «А у тебя?», поэтому он ограничился простым: — Пойдет. И Урарака со вздохом прошла к двери. Напоследок она посмотрела на Катсуки с дымящейся сигаретой. Он посмотрел на нее в ответ. Ее взгляд шепнул «Прости меня, Катсуки. Мне так жаль, что мы беспрерывно ссоримся, мне так жаль, что мы не видим друг друга». Но сама она только ласково улыбнулась и сказала: — Надеюсь, ты бросишь курить. Бакуго переборол в себе желание выкинуть сигарету, а заодно и всю пачку к чертям, встать и пойти за ней. — А ты выздоровеешь.

***

Киришима штурмовал его звонками уже добрую неделю, но Катсуки, по правде, был не из тех, кто обижается, а из тех, кто бьет морды. Он все хотел ответить, что, мол, все в порядке, не знал и не знал, но постоянно забывал это сделать. В надежде починить свою жизнь и, хоть немножко, свое глупое сердце, Бакуго снова начал агрессивно вымывать квартиру. Сигареты были выброшены далеко и подальше, а кактус на подоконнике, наконец, зацвел яркими красными звездами. Пожалуй, жизнь готова была начаться заново. Только вот куда девать забытые ею свитера? И как она умудрилась оставить у него свой любимый столетний чайник, бабушкин сервиз? Катсуки разложил все ее вещи на полу перед собой, как ограниченную коллекцию всего, что причиняет ему хотя бы небольшую боль. В дверь позвонили, и он, совершенно забывшийся, со скомканным в ладонях бархатным полосатым свитером пошел встречать гостей. Наверное, долбаный Киришима, подумал Катсуки и открыл дверь. Очако со слезящимися уже не от болезни глазами выдохнула горячий пар изо рта, потерла замерзшие ладони друг о дружку и недоуменно посмотрела на собственный свитер в руках у хозяина квартиры. — Так вот где он был, — неловко улыбнулась она. Бакуго притянул ее к себе, как умел только он — слегка неуклюже и под давлением чувств. Урарака обхватила его теплую шею холодными ладонями. — Прости меня, — сказали они в один голос. В тот день на ней был лучший в ее коллекции и безумно любимый Катсуки свитер: глубокого черного цвета, с рыжими оборками на рукавах.