журавлики

алкоголь горчит в глотке, пока куроо опрокидывает в себя еще одну бутылку пива. он сказал бы, что повод есть — да только бокуто рядом хлопает его по спине и улыбается, всем видом говоря «да это еще херня, братан». говоря «ты все равно ничего не сможешь изменить». говоря «вот я тоже ухожу, оставляя акааши одного, и мне тоже хреново, но я не показываю вида. ради акааши». куроо тихо отвечает «их здесь все равно нет» и бокуто тухнет, как спичка под сильным ветром. берет новую бутылку пива и вливает ее в себя. вокруг — темнота, а они сидят на крыше заброшенной парковки. некоторые звезды мерцают, некоторые — светят мертвым болезненным светом и куроо с этого больно. он переводит взгляд на затянутую облаками луну и грустно ухмыляется. бокуто вставляет купленную им же трубочку в пиво и с шумом тянет на себя. куроо кажется, что так он хочет заглушить громкие мысли в его голове. «тебе не кажется» — всем своим видом кричит котаро, глуша тупую боль в районе сердца очередной банкой пива. тетсуро его мысленно поддерживает и открывает новую, чувствуя подступившее головокружение. начало марта неожиданно бьет теплой погодой днем, и холодами по вечерам, так что куроо поджимает ноги под себя и сильнее укутывается в куртку. пронзительный ветер залетает за ворот и тетсуро ежится, прижимаясь к вечно теплому котаро. а еще начало марта бьет ожидаемым, но все равно неожиданно скорым окончанием учебного года и выпуском куроо из старшей некомы. календарь на смартфоне ослепляет глаза круче каких-то там арктуров и сириусов — в этом кенма разбирается чуть лучше, чем куроо. но кенмы здесь нет, а осознание приближающейся катастрофы давит на грудную клетку, как если бы оказаться в космосе без скафандра. куроо молчит, бокуто тоже, но каждый думает о своем скором выпуске, как о трагедии. акааши бы сказал — «подростковый максимализм». кенма бы с ним согласился. «пойдем домой, — шепчет уставший бокуто, — а то замерзнем». куроо с ним согласен и они встают, оставляя пустые банки на крыше заброшенной парковки. у кенмы — затяжная депрессия еще с осени, с начала второго триместра. с осознания неизбежности жизни. кенма тянется к открытой пачке сигарет, не отводя взгляда от экрана смартфона, где белым горят буквы от: куро 2:46 как ты? кенма пару секунд думает над тем, как бы соврать, но в итоге пишет правду кому: куро 2:46 пиздец от кого: куро 2:47 я сейчас приду и так происходит всегда. круговорот, в котором кенма всегда говорит правду, а куроо всегда приходит. и все отлично, но только козуме блевать тянет от этого. неизбежность. так будет всегда. голос в его голове навязчиво шепчет «ты легко можешь с этим покончить. ножи лежат в кухне в первом шкафчике слева». голос в его голове шепчет «таблетки всегда над раковиной». шепчет «у тебя есть шарф. длинный, красный, подарок куроо. давай и мы ему подарок сделаем». кенма делает первую затяжку и голос в голове немного стихает. живот скручивает от осознания своих мыслей. тетсуро прибегает через минуту. открывает входную дверь, поднимается по лестнице и смотрит прямо в глаза кенме. воняет дымом и куроо вырывает сигарету из слабых рук козуме, выкидывая ее. на столе лежит около тридцати журавликов, по полу разбросаны листы белой бумаги, а кенма сидит на подоконнике лишь в длинной футболке. сквозь открытое окно залетает ледяной ветер и тетсуро спешит закрыть его. собирает бумагу, складывает журавликов в коробку возле стола и идет к кенме. кутает его в одеяло и относит на кровать. козуме замерз, тетсуро это сразу чувствует. снимает с него футболку, и с себя одежду тоже скидывает, пока они оба не остаются в нижнем белье. под одеялом становится теплее, но кенма все так же дрожит, пока куроо горячей рукой не прижимает его к себе. козуме не перестает дрожать и тетсуро берет его на руки, сам опираясь на стену позади себя. куроо тихо напевает колыбельную, пока дыхание кенмы не замедляется, а он сам не перестает судорожно сжимать ладонь куроо в своей. убаюкивая кенму, тетсуро тянется за его телефоном. в истории браузера «журавлики из бумаги» и больше ничего. куроо обводит взглядом комнату и вздрагивает, когда видит то, чего раньше не замечал. на полочках, на шкафу, по углам комнаты, в мусорном ведре, под столом лежат сотни журавликов. все они хаотично разбросаны, некоторые не доделанные, у некоторых нет крыльев. куроо с этого странно, но у него на руках кенма, поэтому приходится отводить взгляд, но каждый раз он цепляется за новых журавликов. «знаешь что, — начинает куроо, шепча кенме на ухо, — я останусь на второй год в выпускном классе, и мы вместе окончим школу. пойдем в один университет и будем жить вместе. ты единственный для меня настолько родной и любимый человек. пусть это и звучит эгоистично, но я не хочу тебя терять. ты важен для меня. я люблю тебя». куроо утыкается лбом в лоб кенмы, начиная тихо всхлипывать. слезы падают на одеяло, становясь мокрым пятном. тетсуро не глупый, он знает кенму лучше всех, поэтому уверен, что, если бы в режиме инкогнито была история, она бы была забита запросами о самоубийстве. всхлипы перерастают в плач и куроо еще ближе прижимает кенму к себе. тот проснулся и тянется рукой к щекам тетсуро, большими пальцами стирая следы слез. «я все слышал, — говорит кенма, — я тебя тоже». куроо улыбается, хоть и не прекращает плакать, и носом тычется в нос козуме, потираясь о него. кенма тянется к лицу куроо и прижимается своими губами к его соленым. тетсуро трясет, как недавно кенму, но продолжает раскрывать губы в поцелуе, ловя тихое дыхание козуме. «все будет хорошо, — шепчет в поцелуй куроо, — я обещаю». и этих слов достаточно, чтобы козуме улыбнулся. впервые за последние пять месяцев.