Banana Milk

.oO     -✿-     Oo.

Ранним утром ничем не примечательного дня одна из сеульских больниц становится пристанищем для разномастной тишины: возле входа в здание притаилась холодная опустошающая тишина, по залу ожидания бродила яркая, повседневная тишина, а последняя тишина, обволакивающая палату Мин Юнги, была чрезвычайно хрупкой - стоило парню вздохнуть, и она тут же рассеивалась. Он без особого энтузиазма прикладывает к порезанному запястью охапку бумажных полотенец, взгляд лениво блуждает по комнате в поисках бинтов. Юнги встает, недовольно шипя из-за того, что пропитанная кровью ткань с трудом отлепляется от поврежденной кожи. Всю комнату наполняет тишина - её нельзя отнести к уютной или, наоборот, неловкой тишине - просто пустота, мир, лишенный звука. И Юнги ненавидит его. Он презирает любое отсутствие звука, отражающее пустоту, которая, кажется, была единственной вещью, которую парень был способен чувствовать. Именно поэтому с ним всегда была оглушающе громкая, давящая на перепонки музыка, которая помогала ему заглушить эту пустоту. Ох, как Юнги был одержим музыкой. Он думал, что мог бы даже любить её, если бы был способен испытывать столь возвышенные эмоции. То, как воздушные или, напротив, глубокие, наполненные вызывающими басами мелодии цепляют его слух, проникают в его разум, ритм струится по его телу словно кровь; как, благодаря музыке, остальной мир становится незначительным - его страсть к таким духовным вещам была сильнее, чем 2,5 метровая, широкая стена из чистого железа, хотя сейчас он вроде как потерял эту связь. Сердце Юнги уже давно не хранило в себе никаких эмоций, а оставшихся отголосков не хватило бы для того, чтобы вновь разжечь страсть к тому, что он когда-то любил настолько яростно, словно это было его собственной плотью, кровью и душой. Именно музыка помогла Юнги отказаться от токсичного отрицания. Когда парень столкнулся с жизненными трудностями, единственной вещью, ради которой он тогда жил, было осознание и принятие того, что он лжёт самому себе. Что он не в порядке. Мин Юнги не может вспомнить, каким образом он оказался там, где находится сейчас. Возможно, это была смерть четырнадцатилетнего Чимина, его лучшего друга, или, может быть, это произошло благодаря его единственному другу Намджуну, который бросил его и уехал в Америку, когда им было по пятнадцать-шестнадцать лет. Вполне возможно, что его состоянию способствовали бесконечные критические высказывания родителей насчёт его страсти и их утверждения, что музыка - бесполезная вещь, и что из этого ничего путного не выйдет, которые заставили Юнги поверить в то, что он никогда не сможет добиться успеха, что он абсолютно ни на что не способен. Прошли годы с тех пор, как это появилось, сперва едва заметное, но со временем Юнги стал осознавать, что каждый новый день был для него лишь мертвым "вчера". И с этого самого момента было бесполезно пытаться выцепить что-нибудь из памяти. Пустота, место которой по праву принадлежало эмоциям, стала для Юнги старым и до боли знакомым другом. Если бы он мог чувствовать сожаление, то он наверняка жалел бы сейчас о том, что он позволил себе дойти до такого состояния. Операция по поиску бинтов не увенчалась успехом, и Юнги раздраженно вздохнул. Он встал с кровати и, шатаясь из стороны в сторону, босиком направился в ванную, содрогаясь от холодного плиточного пола. Парень старался действовать тихо, чтобы не привлечь внимания медсестер. Если они поймают его, то родители скорее всего заявятся, будут упрашивать и даже подкупать их, чтобы за ним тщательнее следили. Хотя все старания были тщетны, потому что забинтованная рука подразумевает под собой повреждение, и Юнги прекрасно понимает, что в этот раз у него нет на готове никаких оправданий, но если подумать, подобное происходило очень часто, из-за чего все поняли, что все бесполезно, и не беспокоили его. К счастью, парню все же удалось обнаружить целую пачку бинтов на полочке в ванной, которую по каким-то непонятным причинам он проглядел в прошлый раз, когда его запястье пересекало лезвие. Часы показывали 2:09, когда Юнги проснулся со скребущим чувством внутри. По словам медсестер, он хорошо справлялся - целая неделя без причинения вреда себе. Однако это было намного сильнее Юнги, поэтому он не выдержал на восьмой день. Его жизнь не имела смысла без саморазрушения, и с тех самых пор, как он в первый раз протащил лезвие по бледной коже, он буквально помешался на этом, потому что такое времяпрепровождение помогало ему чувствовать хоть что-то - ощущение холодного металла грело его продрогшую душу, тонкие красные струйки крови пачкали его бледные запястья, поврежденная кожа была похожа на приоткрытые губы, которые шептали ободряющие вещи. Острая боль отвлекала его от пустоты, поселившейся в сердце, и он чувствовал прилив адреналина и немного опасность из-за лезвия, из-за всей этой ситуации в целом - Юнги был одержим этим, как наркозависимый. После долгого воздержания, он проснулся в 2:09 утра, сгорая от безумного отчаяния, захватившего его. Потребовалось много времени для того, чтобы Юнги смог обнаружить острый предмет, и, несмотря на его хаотичные поиски, он не смог найти ничего подходящего в своей комнате, потому что до этого ее тщательно обыскали и обчистили медсестры, и парню пришлось выскользнуть из своей палаты и бесшумно спуститься в подсобку, которая была на три этажа ниже. Работники еще не обнаружили, что Юнги вскрывает замок кладовки, поэтому он был в безопасности, когда добрался до места назначения. Тонкие, почти сияющие в темноте пальцы перебирали шкаф за шкафом, страстно желая отыскать острый предмет. В конце концов, его устроил обычный канцелярский нож, который он засунул в рукав больничной одежды, после чего вышел из тесного помещения в светлый коридор. Дорога назад заняла много времени, потому что доктора и медсестры сновали по второму этажу, тем самым чуть не довели до сердечного приступа нетерпеливого парня, которому все же удалось вернуться в комнату, избежав смотрителей. Он сразу же направился в ванную, потому что там будет легче отмыться от крови. Весь процесс занял еще больше времени. У него был длинный путь, связанный с самоповреждениями - сначала он пытался голодать ради спазмов, скручивающих его тело, но медсестры сразу заметили это, и уже через пару дней он сдался. Для Юнги первый контакт холодного металла с мягкой кожей был словно встреча со старым другом, будто он мог увидеть еще раз улыбку Чимина или услышать намджуново "все будет хорошо" еще раз. Облегчение. Боль. Сперва он был осторожен, медленно оставляя порезы на бледном запястье, внезапная вспышка боли и адреналин пронеслись по его поврежденным венам, делая Юнги сонным и погружая его в транс. После порезы стали глубже, длиннее и безрассуднее. Но Юнги впервые почувствовал себя живым, непокорным, одинокой фигурой, кромсающей свою кожу ранним утром. Он был пленен сомнительным чувством безопасности, которое ему приносило лезвие. Рука крепко сжимала канцелярский нож. Юнги улыбался. Это былa не маниакальная усмешка, а искренняя улыбка, потому что, несмотря на сошедший на нет адреналин и дикую боль в правом запястье - он чувствовал. Он мог чувствовать только в те моменты, когда его кожу вплоть до локтя усыпали порезы, пылающие от боли, неравномерные, объединяющие поврежденную кожу горячими потоками свежей крови, струящейся вниз с кончиков пальцев - лишь тогда Юнги мог контролировать свой разум, когда проливалось достаточно крови для того, чтобы уборка этого безобразия стала сплошной болью в заднице, и он решил остановиться. Именно так парень встретил новый день. Будучи довольно низким для своего возраста, Юнги пришлось подняться на носочки, чтобы достать бинты с верхней полки - худые пальцы цепляют за пачку и тянут вниз. Затем мужчина пошел в кровать, чтобы забинтовать раны, босиком шлепая по холодному полу. Это легко. Он бинтовал себя так много раз, что может сделать это с закрытыми глазами. Когда Юнги ныряет в кровать, бросая пачку бинтов на прикроватный столик, он бросает взгляд на часы. 03:54 Глаза парня слипаются, но он начинает думать. О том, почему он просто не бросит всё, ведь единственное, ради чего он живет - боль. Но, конечно, он знает ответ - родители, которые заботятся о нем, но так упрямо не дают ему умереть, что это причиняет еще больше боли. Он помнит, когда они в первый раз нашли его, лежащего на полу в ванной без сознания. Это было месяц назад. Юнги пытался избавиться от желания резать свои руки, и это длилось гораздо дольше одной несчастной недели, отчасти потому, что он начал принимать снотворное для того, чтобы быстро засыпать. Однако Мин Юнги не был таким сильным, каким всегда притворялся, и когда он, в первый раз за четыре месяца, сорвался, то совершенно себя не контролировал из-за отчаянного желания почувствовать хоть что-то. В результате Юнги потерял сознание, а потом проснулся на больничной койке с рыдающими родителями, сидящими возле него. Юнги должен был быстро встать на ноги и покинуть это чертово здание еще три недели назад, но, к сожалению, его родители настаивали на том, что он должен остаться тут до тех пор, пока не почувствует себя на сто процентов здоровым, поэтому они платили врачам, чтобы те удерживали его в больнице на "еще чуть-чуть". Часть Юнги хотела бы, чтобы родители не нашли его в тот день. Ранним утром ничем не примечательного дня одна из сеульских больниц становится пристанищем для разномастной тишины: возле входа в здание притаилась холодная опустошающая тишина, по залу ожидания бродила яркая, повседневная тишина, а последняя тишина, обволакивающая палату Мин Юнги, была чрезвычайно хрупкой - стоило парню вздохнуть, и она тут же рассеивалась.

.oO     -✿-     Oo.